– Вероника, я знаю, Джоул обошелся с тобой ужасно. Но кроме тебя, мне никто не может помочь. Он мой брат, даже больше чем брат. Я вырастила его. Он мне как сын. И он попал в беду.
На минуту черные глаза дрогнули. Я почувствовала, что ей меня жалко.
– У вас есть сын, – наконец проговорила она. – У вас есть двое детей. Забирайте их и бегите.
Ее слова прозвучали словно прорицание бессердечного и неумолимого каменного идола. Я затаила дыхание.
– Мне пора идти. – Вероника освободилась от моей руки.
– Нет! – закричала я. Внезапно до меня дошел смысл ее слов. Она считала Джоула убийцей. Но это было невозможно. Я начала перечислять даты предыдущих убийств, совершенных в то время, когда Джоул находился в Марокко.
– И полиция уже все проверила.
– Полиция, – повторила она пренебрежительно. – Да, легавые знают, кто убил тех девушек.
Я поняла, что до сих пор ломилась в открытую дверь.
– Значит, их убил Тонио?
– Конечно, – подтвердила Вероника, – все знают об этом.
У меня голова пошла кругом. Зловещее предупреждение Вероники никак не вязалось с ее последним утверждением. Я решила во что бы то ни стало выяснить все до конца.
– Если убийца Тонио, значит, Джоул не убийца. Почему же ты советуешь мне бежать и оставить моего брата?
На этот раз я загнала ее в угол. В темных глазах опять появилось беспокойство, но вместе с тем они выражали и сострадание. Предостережение Вероники выглядело теперь бессердечным и жестоким. Но я знала, что жестокость ей не свойственна, и к тому же она любила моих детей. Это и заставило ее заговорить. Наверное, она думала о них, когда мы стояли на оживленном перекрестке Испанского Гарлема, и вокруг нас бегали маленькие темнокожие девочки.
– Ты знаешь, где сейчас Тонио? – осторожно начала я. – Куда он делся, когда ушел из дома? Если бы полиция могла найти его…
Я умолкла, закусив губу. Лицо Вероники опять стало суровым. Я боялась, что она повернется и убежит. Конечно, мне нельзя было упоминать полицию. Наверное, весь жизненный опыт Вероники учил ее избегать любых контактов с официальными властями. Я совершила грубую ошибку и теперь с горечью чувствовала, что теряю шансы спасти Джоула.
– Если Кэрри и Питер в опасности, ты должна мне сказать.
Она тяжело вздохнула и взглянула на меня почти с ненавистью, но я поняла, что вернула упущенное.
– Пойдемте.
Она повернулась и без дальнейших объяснений зашагала по Лексингтон-авеню.
Ничего не понимая, но опасаясь, как бы она не изменила своего решения, я последовала за ней мимо кафе с рекламой cuchifritos,[15] витрины фотографа и farmacias. У дверей магазина грампластинок я едва не столкнулась с каким-то небритым человеком, и когда мы наконец разошлись, я испугалась, что Вероника может раствориться в толпе Испанского Гарлема. Мне удалось догнать ее как раз в тот момент, когда она сворачивала в темный переулок.
Недостроенные дома, мусорные баки, церковь с побеленными стенами; рядом с ней убогое серое здание – funeraria.[16] За грязными окнами виднелась ваза с искусственной каллой.
Апрельское солнце как будто лишилось своего тепла. Меня знобило от холода и страха. Когда у самых моих ног приземлился горящий окурок, я подняла голову и увидела человека, который, ухмыляясь, смотрел на меня из черного хода.
Мне захотелось повернуться и убежать отсюда. Вспомнился тот вечер в Ла-Эсмеральде, когда голубое море вдруг потемнело и хижины приобрели странный зловещий вид. Меня охватила такая же паника, как тогда. Только теперь я уже не была вестчестерской девушкой, которая могла убежать на безопасную Сэмс-Плэйс. Я боролась за своих детей и за своего брата. Тень Эль-Баррио нависла над моей тихой, уютной жизнью.
Вероника остановилась и коснулась моей руки. Мы оказались у входа в botanica. За пыльным окном виднелись какие-то статуэтки. Я узнала Святую Барбару. И рядом с ней – темный лик Святого Мартина Поресского. Вдоль стен стояли ряды зажженных свечей.
– Что это? – спросила я. – Мы не будем входить туда?
– Не беспокойтесь.
Она распахнула дверь и под звон колокольчиков провела меня в лавку.
Внутри царил холод и сумрак, пахло травами. На прилавке лежали какие-то кадильницы и кипа книг «Сонник Наполеона». Затем из-за черного занавеса появился человек.
Я не могла определить его возраст. Светловолосый, с желтыми глазами и довольно темной кожей, но не настоящий африканец, а скорее некая карибская смесь чернокожих, индейцев и, быть может, испанцев. Он был одет на манер островитян: спортивная рубашка поверх брюк. На шее у него висело ожерелье из собачьих зубов.
Он мне совсем не понравился, я ему тоже. И это, несомненно, поняли мы оба. Впрочем, у него было больше оснований для неприязни. У меня явно не могло быть никаких дел в этой лавке. Вероятно, он принял меня за какую-то даму, которая отбилась от группы туристов, осматривающих Испанский Гарлем.
– Нет, мадам, у нас закрыто, – сказал он.
Вероника обратилась к нему и заговорила так быстро, что мне не удалось разобрать ни одного слова, кроме ahora.[17] Я стояла, беспомощно глядя то на одного из них, то на другого.
