Ничего. Никто не целовался так, как Кристиан Хокинс. Она открыла рот навстречу его губам и вдохнула его. Языки терлись друг об друга, губы давили все сильнее. Все в нем было таким твердым, но рот казался удивительно мягким… таким влажным. От него исходил слабый аромат эспрессо — настоящий Хокинс: богатый, тягучий, сексуально насыщенный вкус.
Его горячие руки обжигали кожу под платьем. Ее нижнее белье исчезло. Обувь тоже, а одним поцелуем он перекинул ее из положения «О Боже, стоит ли мне пойти на это?» в «Пожалуйста, Господи, пусть он не останавливается».
Она хотела его, хотела отчаянно. Она хотела того, что он предлагал, того, что он мог дать, она была готова рискнуть своим сердцем — лишь бы получить это.
Ведь именно этим она и рисковала. Не меньше. Она знала его и знала себя, когда он был рядом. Никакого частичного ущерба. В конце концов, она готова отдать ему все, и он заберет все, даже больше, а потом уйдет, а она останется ни с чем.
Но, Боже, прошло слишком много времени с того момента, как в последний раз прикосновение мужчины распаляло ее до самой сердцевины.
Она почувствовала, как в пространстве между их телами, он расстегивает пряжку ремня, и новая волна предвкушения прокатилась по ней. Ее варианты быстро сходили на нет. Конечно, он был джентльменом. Был, и никто не обладал большим контролем над собой, чем Кристиан Хокинс — только от одной мысли обо всем этом контроле, она потеплела еще на градус. Ей потребовалось несколько лет, чтобы завести себе другого любовника. Это произошло уже после того, как он вышел из тюрьмы. Одному Богу было известно, что могло случиться с ней, если бы его так и не выпустили.
Впрочем, он избаловал ее. Она решила, что все мужчина знают, как обращаться с женщинами. Она решила, что все мужчины любят заниматься любовью, любят каждое прикосновение, каждый поцелуй.
Она ошибалась.
Но не в Хокинсе, в нем — никогда. Она была права с того самого момента, как увидела его и понеслась прямо в его объятья, была права, когда разделила ним постель — и, как она надеялась, была права, снова целуя его на переднем сиденье Доджа Челленджера R/T 1971 года по имени Роксанна на седьмом этаже в грузовом лифте.
Сошла ли она с ума?
Или просто бесстыдно отчаялась?
Почувствовав, как он расстегнул ширинку, она прервала поцелуй. В затемненном салоне их глаза встретились, и она поняла: неважно, была она права или нет; неважно, обнимались ли они на переднем сиденье машины или развалились на кровати в ее доме. Его взгляд потемнел от желания, его руки скользнули вверх между ее ног, и ей оставалось лишь наблюдать за его лицом — таким красивым, окруженным черными шелковистыми волосами, длинными и влажными на концах, с глубоко посаженными, окруженными густыми ресницами, глазами, яростно сосредоточенными на ней.
Тогда он прикоснулся к ней — его пальцы, такие уверенные, такие умелые — и чистое, сладчайшее наслаждение прокатилось по ней. С тихим вздохом она снова прижалась к его губам, двигаясь ему на встречу, вжимаясь бедрами в его руку.
—
Зарывшись пальцами в его волосы, удерживая его губы на своих для нового поцелуя, для сотни следующих поцелуев, она начала расстегивать пуговицы на его рубашке.
ОН просто рехнулся, когда полез за ней через окно, решил Хокинс.
Еще пять минут, и она была бы в его постели, его постели королевских размеров, с подушками. Но вместо этого все закончится перепихом на заднем сиденье — потому что кончиться по-другому происходящее просто не могло. Только с ним внутри нее.
Она помещалась в Роксанне, а ему подходила словно перчатка, но вот он не помещался и не подходил. Одной ногой он упирался в лобовое стекло, вторую частично завел под нее. Но это не имело значения. Теперь его уже ничто не остановит. Она была горячей, влажной, вокруг него — так оно всегда случалось между ними. Мгновенно потрясающе.
Слабый привкус жевательной резинки держался на ее губах, такой приятный и сладкий, но совсем не тот, что был нужен ему — вкус, мысли о котором сводили его с ума всю ночь, проведенную наедине с тем чертовым желто-коричневым конвертом и фотографиями с ними обоими в руке — в правой руке, и о да, в левой он сжимал себя. Впрочем, он не мог сказать, что получил много удовольствия. В тот момент она лежала в его постели, а он не мог даже прикоснуться к ней — так что все это превратилось в тщетное упражнение. Он, конечно, возбудился. Но это не шло ни в какое сравнение с его отчаянием.
Он хотел ее, и помимо того, что эта страсть подстегивала похоть, она лишала его силы духа. Она лежала там, на его кровати, в полукоматозном состоянии — маленькая кучка пьяной неудачи, — а он мог лишь смотреть и страдать.
Иногда человеку приятно думать, что он перерос что-то. И он многое перерос. Но не ее.
