— Что? — ему показалось, что он ослышался. — Что ты сказала?
— Я спросила, кого ты жалеешь, себя или ее? — жестко, почти чеканя каждое слово, повторила она. — Себя, ведь так? Большой грозный альфа жалеет себя, как маленький мальчик.
Мира сама не поняла, как посмела сказать такое. Как только духу хватило! Но в тот момент она была слишком зла, чтобы думать, что говорит.
— Да что ты понимаешь! — взревел он, но не двинулся с места, как и она. Только глаза засверкали от скрытого бешенства. — Ты хоть можешь представить, каково это, терять близких? Когда чувствуешь их боль, как свою, а потом живешь с этой болью?
— Могу, — она хладнокровно пожала плечами.
Их взгляды скрестились. Маленькая, хрупкая омега против огромного альфы. И выдержала, не отступила. Потому что тоже носила в себе боль утраты и знала, каково это каждое утро просыпаться с ощущением пустоты и думать, когда же прекратится это никчемное существование.
— Можешь? — буквально прошипел Северин, сжимая кулаки. — Что ты можешь?
— Мои родители погибли в автокатастрофе. Сгорели живьем в своей машине, потому что заклинило дверцы. И я была там вместе с ними. Мама закрыла меня собой. Это меня спасло.
Она сказала это так просто, так спокойно, почти без эмоций, что он опешил. Отступил на шаг, выпуская сквозь сжатые зубы застрявший в груди воздух.
— Прости.
Это все, что сумел сказать.
— Я никому не говорила об этом, — она опустила голову и глянула на свои руки. — Думала, мне все приснилось. Боялась, что примут за сумасшедшую. Но тогда, в машине, я видела, как начала изменяться мама. Как ее кожа начала источать сияние. Это ведь моя мама была одной из вас, ведь так?
— Да…
— Она могла бы нас всех спасти. Меня и папу, если бы успела обернуться. Но не успела, — Мирослава вздохнула. — Все произошло слишком быстро. Почти мгновенно.
Она старалась бодриться, старалась держать себя в руках, но не вышло. Две слезы сорвались с ресниц и потекли вниз по щекам, оставляя блестящие дорожки.
— Мира, пожалуйста, не надо.
— Не надо чего? — она резко вскинула голову, уставилась на него так сердито, словно собиралась ударить. — Жалеть себя? Ну, ты же жалеешь! А мне что, нельзя?
— Мира, становись…
Но ее уже невозможно было остановить. Она слишком долго все это носила в себе, ни с кем не делясь, и сегодня плотину прорвало.
— Они погибли из-за меня. Если бы не я, если бы я в тот день не упала с велосипеда и не сломала ногу, они бы не сели в эту чертову машину. Не поехали к врачу. И остались бы живы! Я столько лет жила с ощущением вины. Умом понимала, что не виновата, но сердце говорило обратное. Столько раз плакала по ночам. Просила, чтобы мама меня забрала. Два года пролежала в ожоговом центре, перенесла шестьдесят операций. Теперь понимаю, была бы простым человеком, то на всю жизнь остались бы шрамы. А так волчья кровь помогла. Все заросло без единой отметины. А потом столько лет боялась кому-то признаться в том, что увидела тогда, в машине. Только однажды бабушке. И она так переволновалась, что получила инфаркт! Она схватилась за сердце, упала и лежала на полу, а я не знала, что делать. Мне было так страшно, что я просто забилась под кровать и ревела, пока со двора не вернулся дед. Я думала, что убила ее своими словами.
— Боже.
Северин подался вперед, испытывая непреодолимое желание обнять девушку, прижать к себе, стереть все эти воспоминания. И не только эти. У Миры накопилось слишком много воспоминаний, о которых ей стоило бы забыть.
— Я столько лет жила с этим. А ты спрашиваешь, что я могу знать?! Да, наверное, уж побольше твоего. И сейчас я точно знаю, что ты сидишь там и напиваешься не потому, что горюешь о ней, а потому что жалеешь себя! Ей-то уже все равно, а вот ты остался один, без нее. И тебе себя жалко!
Лучше б она промолчала. Лучше бы не сказала эти слова. Обвинить альфу в слабости было ее фатальной ошибкой.
Но слова были сказаны. Они сорвались в запале с ее языка, ударили, разбивая тот невидимый барьер, который Северин с таким усердием возводил между собой и внешним миром. И этот барьер рухнул, разлетелся на куски, оставляя Миру один на один с разъяренным мужчиной.
— Ну, все, — он в одно мгновение оказался так близко, что она почувствовала тепло его тела и вздрогнула. — Допрыгалась!
Руки — горячие, голодные, жадные — обхватили ее за плечи, не давая сбежать. Пальцы скользнули вдоль горла, задержались там, где волк оставил брачную метку. Поднялись выше, сомкнулись на подбородке, заставляя запрокинуть лицо. И Мира увидела, как глаза Северина, наполненные пугающей бездной, приближаются к ней. Становятся просто огромными, заслоняют весь мир…
А потом этот мир исчез. Потому что ее дрожащий рот накрыли его сухие и твердые губы.
Мира задрожала. Пол под ногами качнулся, поехал куда-то вбок, грозясь опрокинуть ее на себя. Но сильные руки не дали упасть. Удержали, подхватили, прижали сильнее. И Мира услышала, как у самой ее груди в бешеном ритме бьется сердце Северина.
