Он думал о другом. Какая разница, кто поведет волчиц? Это всего лишь охота, всего лишь несколько часов звериного буйства, когда хищники оказываются в своей истинной ипостаси, выпущенные на свободу. Когда человек отходит на второй план, позволяя древним инстинктам взять верх над рассудком.
— Как насчет меня?
Ее грудной завораживающий голос раздался почти у самого его уха. Северин повернул голову и неожиданно уткнулся взглядом в аппетитное декольте, которое сейчас находилось у него прямо перед лицом.
Сегодня Анна не мелочилась. Тонкая гипюровая рубашка облегала ее, как вторая кожа, подчеркивая пышный бюст. Низкий вырез открывал ложбинку между грудей, в которой сейчас, когда девушка так низко нагнулась, загадочно поблескивал кулон с изумрудом. Рыжие локоны Анны, рассыпавшиеся по плечам, качнулись вперед, задевая и щекоча щеку альфы.
— Разве я недостаточно хороша? — прошептала она, наклоняясь все ниже.
— «Хороша» для чего? — за спиной раздался сухой женский голос.
Голос, которого Анна не хотела бы слышать.
Мира не слышала, как Сев проснулся и как он ушел. Слишком крепко спала. И просыпаться не собиралась. Слишком уж безмятежным был сон.
Ей снилась мама. Такая, какой она ее запомнила: молодая, красивая, с длинной русой косой, перекинутой через плечо. В этом сне ее мама сидела в своем любимом кресле, а Мира — у ее ног. Она видела себя, словно со стороны: девочку лет восьми, пухленькую, глазастую, в пышном платьице с рюшами. Ее голова покоилась у матери на коленях, личико было печально, и мать, поглаживая по голове, что-то негромко шептала.
Это была картина из прошлого, из настоящего, невыдуманного прошлого.
Мира давно забыла и тот момент, и тот разговор. Почему она тогда грустила? О чем говорила мама? Но теперь, когда увидела это во сне так ясно, словно бы наяву, память начала раскручивать сюжет кадр за кадром.
— Почему дядя Орест всегда один?
— Потому что тоскует по Сашеньке.
— Но он очень похудел! Ему плохо. Он даже не бреется. И говорит, что хочет уйти. Куда?
— Знаю, детка, но его жена умерла, а он не знает, как с этим жить. Это слишком тяжело для него… Привыкать к одиночеству.
— Неправда! Папа же нашел тебя, хотя я знаю, у него была тетя Лиля! Из города!
— Твой папа не такой, как мы. Он человек. Люди могут влюбляться тысячу раз. Вот и твой папа меня полюбил, хотя у него уже была другая.
— А ты так не можешь?
— Нет, детка. Мы любим только один раз в жизни. И я уже использовала свой шанс.
Неожиданно картинка изменилась, утратила безмятежность. Женщина наклонилась вперед, заставляя дочь посмотреть ей в лицо. Ее голос зазвучал в тишине, с нажимом чеканя каждое слово:
— Если ты однажды встретишь мужчину и поймешь, что он твой, никому никогда не позволяй забрать его у тебя. Не отступай! Дерись, если нужно. Докажи, что ты лучшая для него. И тогда он станет лучшим для тебя.
— А как я узнаю? — девочка недоверчиво заморгала.
— Ты почувствуешь. Здесь, — ладонь матери легла ей на грудь. — И здесь, — вторая ладонь легла на висок.
Мирослава открыла глаза и уставилась в потолок. Лицо было мокрым от слез, сердце бешено колотилось, словно хотело выпрыгнуть из груди. Девушке понадобилось несколько минут, чтобы понять, это был только сон. Но такой реальный, что она, даже проснувшись, продолжала ощущать прикосновение к своей груди и виску. И слова мамы продолжали звучать в голове.
Сказала ли она их в действительности, или вся эта сцена была только плодом ее воображения? Мира не знала. Она вдруг обнаружила, что лежит обнаженная, прикрытая тоненькой простыней, а вокруг совсем не та комната, которую выделил ей Северин.
Приподнявшись на локте, она огляделась. Темно-синие, в тонкую серебристую полоску обои, такого же цвета римские шторы на окнах, у кровати — небольшой серый ковер с геометрическим узором. Минимум мебели, никаких зеркал, пуфиков, кресел и прочего. Сдержанный, чисто мужской минимализм. Это была комната, в которой хозяин если и появлялся, то только чтобы ночь переждать.
Сатиновое белье на кровати сбилось комками. Мира попробовала разгладить простынь и тут же почувствовала, как щеки заливает краска стыда. Господи, что она вчера тут вытворяла! Все простыни, наволочки, одеяла — все пропиталось запахом страсти. Запахом Северина. Он был тут, вместе с ней…
С губ девушки сорвался легкомысленный смешок. Тревога, навеянная сном, отступила. Вместо нее появилась необычайная легкость, желание петь, танцевать. Мира замурлыкала, будто кошка, вытянулась на кровати, заворачиваясь в простыню, а потом засмеялась, давая выход нечаянной радости. И в ответ у нее на шее, чуть выше ключицы, что-то отозвалось легким зудом.
Почесав это место, Мира свесила ноги с кровати. На полу все еще валялась одежда, которую Северин вчера так поспешно с себя сдирал. Девушка закусила губу, но улыбку скрыть не могла. Она светилась в ее глазах, в ямочках на щеках, в каждой веснушке. И ей казалось, что сама природа улыбается ей в ответ. Иначе, почему за окном такое синее-синее небо и нет ни единого облачка?
