– Я думаю, что люблю тебя. Нет, ты молчи, – вскинулся он, уловив легкое движение в темноте. – Я так думаю, но тебя это ни к чему не обязывает. Мы чудом встретились, и все, что нас сводит беспрестанно, – это ведь не просто так, это все не зря. Но ты мои чувства можешь разделять или нет – твое дело. Потом решишь, это не к спеху, в конце концов. Я сейчас вообще-то о другом.
Вздохнул поглубже – и выпалил:
– Мне кажется, прежде чем ты все решишь окончательно, определишь свою судьбу, нам нужно с тобой лечь в постель и заняться любовью.
Господи, ну почему только этот дурацкий словесный оборот сейчас и оказался уместен?! Нельзя сказать – «предаться любви», потому что взаимности между ними нет и вообще неизвестно, счастье это им принесет или горе. Речь идет о чем-то вроде опыта – на той тончайшей грани души и физиологии, по одну сторону которой зияет бездна отвращения, зато по другую – сияет высокая страсть.
– Почему – нужно? – прошелестела Алёна.
Юрий невольно перевел дух. Сказать правду, он ждал пощечины, или истерики, или чего-то вроде той сцены, которая уже разыгрывалась на его глазах в одной из кают незабвенного «Салона Каминов».
– Не знаю, – ответил откровенно. – Чувствую так.
– Это что… из-за альбома?
– Да, – ляпнул Юрий, но тотчас спохватился, что она может услышать за этим «да», и его даже пот прошиб от страха. – Только не подумай, будто эти картинки меня возбудили. Я вполне нормальный человек, ничего, кроме отвращения, они у меня не вызывают.
– А, ну понятно, – так же безжизненно, почти беззвучно произнесла Алёна. – Это ты как бы ради меня стараешься, да? Чтоб у бедной девушки не было комплексов, так, что ли?
– Отчасти, – признался Юрий. – Но только отчасти. Может, ты забыла, что я вначале сказал, ну так я и повторить могу!
Девяносто девять женщин на ее месте с деланным равнодушием спросили бы: «А что ты сказал?» Она же только усмехнулась:
– Ты хочешь прямо сейчас, здесь?
– Да.
– А если я не смогу? Или, еще хуже, не сможешь ты? Вспомнишь то, что я тебе рассказывала, – и…
– За меня ты, пожалуйста, не беспокойся, – сухо прервал Юрий. – Ну а если не сможешь ты, значит, ничего не будет.
– Забавно, – произнесла с отвращением Алёна. – Оказывается, я давно уже об этом думала. Казалось бы, ну, по идее, если книжки вспомнить и все такое, всякую такую психологию, изнасилованная женщина должна получить отвращение к сексу до конца жизни. И оно у меня было, это отвращение. Но вместе с тем я, как выяснилось, думала, что надо попробовать это с другим человеком… Я и про тебя думала – ну, в этом смысле, – еще когда лежала под тремя одеялами в каюте, помнишь?
– Помню. Я тоже думал. И тогда, и потом, и еще раньше. Всегда.
– Как-то дико, наверное, что мы так просто обо всем этом говорим, да? – шепнула Алёна. – Это же должно быть… ну…
– Нам просто не повезло в этом смысле, ни тебе, ни мне. С любовью не повезло. Высохло все в душах, а хочется, чтобы цвело и сияло. Ну что поделаешь, если нам придется начинать с того, чем для многих других все венчается? Вдруг получится!
Она молчала так долго, что Юрий уже почти уверился, что не дождется ответа. И вдруг прошептала:
– Только, пожалуйста, не зажигай свет, хорошо?
Да у него и в мыслях такого не было!
И вот, в кромешной темноте, под протяжные всхрапывания бабы Вари, на расшатанном старом диване, который – наверное, от изумления – даже ни разу не скрипнул, сначала одетые, а потом постепенно сбрасывая с себя все до последней ниточки, сначала торопливо и неловко, стесняясь и вздрагивая, а потом все смелее, все горячее, они начали трогать друг друга руками, губами и телами, то шепча что-то невнятное, то погружаясь в молчание, полное вздохов, и постепенно забыли обо всем на свете, кроме себя… А когда распались тяжело дышащие тела, оказалось, что диванчик слишком тесен, так что им пришлось опять обняться, чтобы заснуть. И одиночеству, которое вновь вздумало просунуть меж ними свой обоюдоострый меч, пришлось уныло удалиться.
Кто рассказал Чужанину?
Откуда он узнал?
Эти два вопроса теперь преследовали Тамару.
Прошло шестнадцать лет. Шестнадцать! У кого могла быть такая отличная память, чтобы сохранить в ней случившееся в Приморских Тетюшах, запомнить то, о чем Тамара, жертва, старалась забыть?
Ничего, ничего не запомнила она, кроме паскудного шепота Шуньки. Нет, еще лицо той рыжей, не в меру проницательной медсестры из Уссурийского госпиталя запомнила. Почему-то их не удавалось забыть, как ни старалась. А Тамара ох как старалась! Год за годом те лица из прошлого вспыхивали перед ней в самые неподходящие минуты, в самых неподходящих местах. То она шарахалась от кого-нибудь на записи передачи в сборочном цеху Автозавода. То метала ненавидящий взгляд на попутчика в трамвае. То вдруг замирала посреди дружеской попойки, почти потеряв сознание от ужаса, потому что перед ней как бы предстало одно из тех шести лиц…
