— Мишук-то? Да, ведь, это же мой крестник! — радостно засуетился Капустин. — Вы видите, — бросился он показывать офицеру, — часы у меня на шнурке привязаны, а он их держит в ручонке. Страшно часы любил! Всё время, бывало, приставал: «дай посусаю!», а засмотришься, так и того!.. И, между прочим, знаете ли, никак не мог понять, что часы — в часовом кармашке. — «Дядя, говорит, у котолого часики в блюске».
Офицер засмеялся.
— Так, так… Ну, так давайте познакомимся! — сказал он, вставая и протягивая руку:
— Яхонтов.
Капустин поспешно вскочил и ещё раз назвал себя.
Усевшись в кресла, оба они долго молчали, испытывая какое-то хорошее смущение. Наконец, офицер спросил:
— Так, очень возможно, что мы встречались даже у них в Екатеринбурге?
— Даже наверное. Я сразу же припомнил вас, как только увидел в кафе…
— Ох, знаете, вы опять напомнили мне нашу несчастную встречу!.. — сказал офицер, покраснев, — вы меня простите, доктор… но…
— Что вы, что вы? наша встреча-то несчастная?! Не потому ли только, что несколько капелек пива оросили мою ничтожную особу? Да вы знаете, что я должен благодарить бога за эту встречу! Пусть я стал жертвой вашего вполне, добавлю, справедливого гнева, но зато я увидел истинно русского офицера, который не простит никому даже тени неуважения к русской армии… Господин капитан!..
— Называйте меня — Георгий Александрович.
— Благодарю вас… Георгий Александрович, я ещё давеча говорил вам, что хочу беседовать с вами и вот теперь прошу разрешения вашего говорить с вами обо всём с полной откровенностью, ничего не утаивая и не замалчивая… как с братом, как с человеком, в сердце которого живёт та же, что и во мне, любовь к родине и ненависть к банде, поправшей всё святое для русского человека!.,
— Ферапонт Иванович! я сам буду просить вас о полном доверии и откровенности. Даю вам слово, офицера, что всё, что вы сочтёте нужным хранить в тайне, навсегда останется между нами… Я слушаю… Впрочем, ещё один вопрос: вы давно расстались с полковником Карцевым?
— С самого Екатеринбурга. Это был как раз прощальный снимок перед эвакуацией. А вам известно что-нибудь?
— Нет, к сожалению. Знаю только, что в последнее время он был прикомандирован к штабу II армии.
— Да, знаете ли, если бы я не потерял с ним связи, то, пожалуй, давно бы потушил свой диогенов фонарь, — в раздумье сказал Ферапонт Иванович. — Однако, — добавил он, глядя на офицера, — я верю, что бог не слишком поздно послал мне встречу с вами. Может быть, всё ещё поправимо…
— Ферапонт Иванович! — не вытерпел Яхонтов, — вы меня мучаете!
Капустину нравилось разжигать любопытство офицера.
— Итак, хорошо, — сказал он, — говорить прямо, открыто, никого не щадя?
Офицер кивнул головой.
— Хорошо… начну с нашего столкновения в кафе: вы совершенно правильно истолковали мою улыбку, она относилась именно к сидевшим в кафе офицерам, впрочем, не только к ним. Сеть моих ассоциаций раскинулась в тот момент очень далеко. Они захватили многое, очень многое, не пощадив даже одноэтажного особняка на берегу Иртыша… — взглянув на офицера, Капустин убедился, что тот его понял. — И вот, все эти мысли и вызвали мою улыбку. Но, вы должны чувствовать, Георгий Александрович, что улыбка эта не могла быть адекватной моим переживаниям. Нет, Георгий Александрович! заплакать мне в тот момент хотелось, голову спрятать, знаете, как страус, чтобы не видеть, не слышать ничего!.. Что я в этот момент думал… Думал я о том позоре, о той грязи, в которой потонуло наше белое дело — дело спасения родины, начатое так мужественно и прекрасно! Думал я о ворах, карьеристах, трусах, о полчищах предателей, а главное — о страшном и, может быть, смертельном
Офицер молчал.
