Заточение кончилось так же внезапно, как и началось. Настал день, когда пришел какой-то матрос, отпер дверь и жестом велел ей следовать за собой.
Она скорчилась на капитанской кровати, вцепившись в одеяло. И, заранее приготовившись к затрещине, все же отважилась спросить:
– Куда ты ведешь меня?
– Сатрап! – был односложный ответ. То ли он всего лишь настолько владел языком ее родины, то ли решил, что одного слова достаточно. И вновь мотнул головой в сторону двери.
Она знала: необходимо повиноваться. Когда Серилла поднялась, кутаясь в одеяло, матрос не стал его отнимать. Она ощутила такую благодарность, что слезы подступили к глазам. Уверившись, что пленница следует за ним, калсидиец двинулся вперед. Серилла шла опасливо и осторожно, точно выходя в новый, неведомый мир. Крепко держа обеими руками одеяло, она шагнула через порог… Она торопилась за матросом, не поднимая глаз. Серилла хотела было зайти в свою прежнюю каюту, но окрик провожатого заставил его вздрогнуть и съежиться. Она вновь засеменила прямо за ним, и он привел ее в покои сатрапа.
Серилла ждала, что матрос, по крайней мере, постучит в дверь. Это дало бы ей хоть несколько мгновений, чтобы приготовиться. Ничуть не бывало! Калсидиец попросту распахнул дверь и нетерпеливым жестом велел ей входить.
В лицо ударила волна перегретого воздуха. Погода стояла теплая, отчего неизбежно усиливались все корабельные запахи, но здесь смердело еще и болезнью, и человеческим потом. Серилла даже попятилась, но матрос не ведал пощады. Он схватил ее за плечо и впихнул в каюту.
– Сатрап! – повторил он. И захлопнул дверь.
Серилла прошла в удушающе-жаркий чертог. Там было тихо и темновато. Похоже, там даже наводили порядок, но весьма небрежно: брошенная одежда, прежде валявшаяся на полу, теперь висела по спинкам кресел. Курильницы, в которых жгли для сатрапа травы, были вытряхнуты, но не вычищены. Запах остывшего дыма не давал свободно дышать. Посуда со стола была убрана, но на столешнице виднелись круглые пятна, оставленные липкими донышками. Из-за тяжелых занавесей, прикрывавших огромное окно, доносилось гудение одинокой мухи, упорно старавшейся расшибить лоб о стекло.
Сатрапский чертог выглядел таким знакомым, и это было неправильно. Серилла медленно моргнула. Она точно пробуждалась от очень скверного сна. Какое право имела эта каюта с ее обжитым беспорядком оставаться прежней после того, через что прошла она сама?.. Она огляделась. Затуманенное состояние понемногу проходило. Пока ее держали взаперти и насиловали в нескольких шагах от этого места, для сатрапа и его присных жизнь шла своим чередом. Ее отсутствие не внесло в их жизнь никаких перемен. Они жрали от пуза и напивались, слушали музыку и резались в азартные игры. Словом, с жиру бесились. Сериллу вдруг взбесила неряшливая защищенность их жизней. Яростная сила переполнила все ее существо. Еще немного – и она начала бы крушить стулья о стены, расколошматила бы столиком огромное цветное окно и принялась бы швырять в море вазы, статуи и картины…
Она ничего этого не сделала. Она просто стояла, наслаждаясь собственной яростью, впитывая ее, как живительный бальзам. Это была не настоящая сила, но ничего – хватит, чтобы продержаться…
Сперва ей показалось, будто в огромной каюте совсем никого не было. Но нет – из недр выпотрошенной кровати раздался жалобный стон. Серилла плотнее закуталась в одеяло и подошла.
Среди смятого белья на постели распростерся сатрап. Его лицо было очень бледно, волосы прилипли ко лбу. От него пахло тяжким нездоровьем. Одеяло, валявшееся на полу подле постели, провоняло блевотиной и желчью. Он почувствовал взгляд Сериллы и открыл глаза. Моргнул слипшимися ресницами… потом увидел ее.
– Серилла… – прошептал он. – Ты вернулась, благодарение Са! А я, боюсь, умираю…
– Очень надеюсь, что так оно и есть.
Серилла выговорила это очень раздельно, глядя на него в упор. Он сжался под ее взглядом. Глаза у него глубоко запали, белки – сплошь в кровавых прожилках. Руки, цеплявшиеся за край покрывала, зримо дрожали. «Столько дней прожить в страхе, – подумалось ей, – и вдруг обнаружить, что человек, отдавший меня на расправу, лежит пластом, больной и изможденный! Какая ирония!..» Зрелище вправду было не из приятных, и самое скверное, что в исхудавшем лице молодого сатрапа наконец-то проявилось явственное сходство с покойным отцом. Мучительно было видеть это сходство, но некоторым образом оно еще больше укрепило дух Сериллы. Не-ет, она не станет тем, во что Касго намеревался ее превратить. Не получится!
