Просто рассказывал о смерти родителей. Думаю, что поскольку я никогда не говорил об этом с Тьерри и Брижит и вообще ни с кем из взрослых, это помогало мне… с ними проститься. Это был мой личный метод. Я наконец становился кем-то. В лицее я был местной знаменитостью, обо мне шушукались: «А ты разве не знаешь? Колен в шесть лет потерял родителей. Да, отца и мать. Обоих!»
Местный Гарри Поттер!
Правда, у меня на лбу не было отметины в виде молнии, но не сомневаюсь, что некоторые кретины готовы были в это поверить. Неплохо придумано: позволить другим верить, будто моя заурядность кажущаяся, она скрывает душевные травмы, раны, надрывы.
Вот почему у меня появилось желание и даже потребность десять лет спустя вернуться на остров Морнезе.
Меня привела туда не ностальгия.
Скорее тщеславие.
Вернуться, чтобы найти новые улики, новые данные. Чтобы добавить несколько страниц к маленькой личной легенде. Когда мне было шесть лет, я молился, чтобы все снова стало нормальным, без теней и тайн. В шестнадцать захотел прямо противоположного. И исполнение желаний превзошло все ожидания. Вокруг сплошное вранье, а где-то на острове меня ждет правда – при условии, что я отмотаю свою жизнь на десять лет назад. До границы воспоминаний.
Поднявшись на самый верх, я оказался перед развалинами аббатства. Рядом была маленькая заасфальтированная стоянка с тремя припаркованными машинами. Большой крест отбрасывал длинную тень. Еще не было и десяти, а от жары уже нечем дышать. За стоянкой приютилась деревянная будочка кассы, перед окошком разложены несколько открыток и лежит местная газета «Островитянин».
А в окошке… Ну и красотка!
Я, вообще-то, требователен, но тут не к чему было придраться. Светлые волосы забраны в конский хвост. Вздернутый нос. Широкая приветливая улыбка. Коротенький сексуальный топик с кружевами и тонкими бретельками на безупречно загорелой коже. Все как я люблю. Мое расследование начиналось как нельзя лучше. Но я себя приструнил. Не расслабляться!
Сделав умное лицо, вежливо попросил:
– Один билет, пожалуйста.
– Вы студент?
Она говорила с легким акцентом, фантазия предлагала признать его скандинавским. А она приняла меня за студента, хотя мне и шестнадцати не исполнилось.
– Да нет, – ответил я, глупо покраснев.
Она, не переставая улыбаться, протянула мне билет:
– Четыре евро.
Руины обходятся недешево. Она, наверное, учится на археолога или что-нибудь в этом роде, а я ей показался интеллектуалом. Не часто подростки ходят смотреть на руины.
Я мимоходом глянул на первую полосу «Островитянина», ее пересекал огромный красный заголовок: «Паника на Морнезе: двое заключенных все еще в бегах!»
Меня это зацепило. Я тут же связал статью с мигалками, которые мы видели накануне рядом с крепостью. Полоса было ловко скроена, сразу хотелось узнать побольше, для чего требовалось развернуть газету, а стало быть, купить. Хорошо, что отец Дюваль не читал этого с утра, он ни за что не выпустил бы нас из лагеря.
В руинах мне встретились две пары туристов. Одна пара – пенсионеры, другие помоложе, учительского вида. Он, в очках и в сандалиях, надетых на носки, сидел на корточках, разглядывая камни. У нее в руках был путеводитель из синей серии. Трогательное единение. Я медленно прогуливался на солнцепеке.
Руины были совершенно неинтересные, просто нагромождение каменюк. Кое-где следы старинной монастырской галереи и того, что называлось залом капитула, – он сохранился лучше всего. Я подошел к небольшой табличке с объяснениями и прочитал, что этот зал был единственным помещением, в котором монахи имели право разговаривать. Ладно, хоть что-то узнал, Йойо утром произносил эти слова.
Руины нагоняли тоску, напоминая стройку. Пустырь. Там еще и ограждения были, веревки, за которые нельзя заходить. И таблички «Опасность обвала» и «Посторонним вход воспрещен».
Ничего мне не вспоминалось – во всяком случае, ничего нового. Да, я узнавал пыль, розовато-серый оттенок камней, тот же, что на фотографиях и в коротком украденном видео.
Пыль и старые булыжники.
Картина, конечно, знакомая, но никаких указаний на мое прошлое. На табличках не было ничего для меня интересного: монастырь основали в 1337 году, принадлежал он ордену бенедиктинцев, восстановил его кардинал Мазарини, монахи до революции занимались виноградарством… Все эти подробности меня не занимали. Мне до них не было дела.
Я испытывал смутное чувство вины: мои родители страстно любили эти старые камни.
А я – нет!
И что я мог поделать?
Я подозревал, что самое интересное находится по ту сторону ограждений, что именно там вход в подземелье. Настоящие раскопки. Мои воспоминания, возможно, тоже уходили за ограждения. У меня почти сразу родилась мысль незаметно пробраться в запретную зону. Ни один из редких туристов не обращал на меня внимания. И никаких сторожей я не видел, если не считать «шведки» из кассы.
Я пригнулся и пролез под веревкой. Почти сразу начиналась небольшая впадина, и теперь никто не мог меня увидеть, но если что случится, я всегда могу покричать, и кассирша примчится сделать мне массаж или искусственное дыхание.
