Я с ужасом смотрел на Валерино, уверенный, что этот гад воспользуется моментом и попытается что-нибудь предпринять, но он не двинулся с места, даже не пошевелился.
Пистолет был в руках у отца, и я почувствовал себя в безопасности. На короткий миг.
На очень короткий.
Отец с улыбкой — не привиделась ли она мне? — повернулся к Валерино, протянул ему оружие и произнес невообразимые слова:
— Позволить мелюзге так себя облапошить! Это ты называешь стоять на стреме?
Валерино только плечами пожал и направил оружие на Мади.
— Ну хорошо, — сказал отец. — Поиграли — и хватит, возвращаемся в сарай.
— Последний, кто видел его живым? — переспросил Симон.
Габриель Бордери сел и положил папку на низкий столик между ними.
— Да. В тот момент, когда почти все уже считали его мертвым. Вечером он вышел на лодке в открытое море и якобы погиб, а на самом деле я укрыл его на одной из своих строек в заливе Морбиан. Он оставил прощальное письмо для полиции, взял на себя всю вину. Хотел, чтобы все улеглось, хотел защитить жену и сына, а заодно выждать, чтобы потом иметь возможность контратаковать. Если бы у него хватило сил… Увы, его уже тогда терзали мрачные мысли, прощальное письмо не было блефом. Его жена Анна очень встревожилась. Он винил себя в гибели трех человек, и это его разрушило. Думаю, только Анна и привязывала его к жизни. Я был с ним, когда он узнал про аварию, и пытался его поддержать, но чувствовал, что он окончательно сломался. Мы долго говорили. На следующую ночь Жан отплыл обратно на Морнезе, чтобы передать нотариусу завещание, распорядиться земельным участком и оставить сыну Колену письмо с объяснениями, которое тот должен был прочитать, когда повзрослеет и сможет понять. Мне он сказал, что вернется, но мы оба знали, что это неправда. Он утонул недалеко от Морнезе. Тело нашли несколько дней спустя.
— Взяв на себя всю вину и покончив самоубийством, он спас вас! — не удержался Симон. — Может, расскажете все с самого начала? Вы давно с ним дружили?
— Ладно. Вернемся к началу. Как насчет того, чтобы распить бутылку хорошего вина? Из-за своих заграничных поездок я даже не успеваю в собственный погреб заглянуть, а в мусульманских странах приличной выпивки не найти.
Не дожидаясь ответа, он вышел и вернулся с двумя большими бокалами и бутылкой красного вина.
— «Шато Лодюк» семьдесят восьмого года, вам должно понравиться. Вот Жан Реми был большим ценителем вин, очень тонким знатоком. Это нас сблизило.
— Когда вы познакомились?
— Еще в университете. Оба историки, специализация — культурное наследие. Мы дружили втроем — он, я и Максим Приер, который почти до конца оставался с ним. Мы были совершенно разными. Жан — отличник, невероятно образованный, прирожденный исследователь, страстно увлеченный наукой. У меня таких способностей не было, зато хватало честолюбия и идей. Через полтора года я бросил учебу, чтобы шататься по свету с рюкзаком за спиной. Жан же закончил университет. Несколько лет спустя он, без гроша за душой, вместе с другими ненормальными скреб камни своего проклятого аббатства на острове Морнезе, а я возглавил предприятие с двумя десятками служащих и ворочал миллионами франков.
— А чем отличался Максим Приер?
— За девками бегал. Считал себя свободным художником. Обаятельный. Карьерист и лицемер.
— Вам он не нравился?
— Нет. Именно он вместе с шурином Жана, Тьерри, его предал. И мы никогда не узнаем, до какой степени.
— Что с ним стало потом?
— Понятия не имею. Шляется, наверное, где-нибудь между Нормандией и Бретанью.
Симон ненадолго задумался и решил, что как только вернется, попытается раскопать все про этого Максима Приера.
— Когда вы с Жаном встретились снова?
Габриель Бордери помедлил, разглядывая вино в бокале на свет.
— М-да… Не выдающийся год. Что скажете?
Симон в этом ничего не понимал.
— Оно… вкусное. Правда, мне не с чем особо сравнивать.
— Вы еще молоды, со временем научитесь. Так вот, как я уже сказал, нас было трое друзей. Позже Жан Реми со мной связался. Они обнищали, были на грани разорения, ему нужны были деньги.
— И вы дали?
Габриель Бордери отпил глоток, несколько секунд подержал вино во рту.
— И все же неплохо идет, после пустыни-то. Правда? Я дал немного денег, чтобы они смогли выкрутиться. Жан Реми не был побирушкой, а я был не благодетелем, я был бизнесменом. Он это знал.
— А «Евробильд»?
