Жизнь коротка,к сожалению,к счастью,по замыслу.Взгляд снизу-вверхоткрывает единственный путь.Споря со злом,мы потворствуем сами злуи подтверждаем его,грудью идя на грудь.Щёку подставить?Да запросто.Жизнь коротка.Мы не заметим удара,пройдём насквозь.Так же доходят слова до нассквозь века —чистые,словно воздух и солнце,и точные, как мороз:Не убивайте,не грабьте,не ешьте так,словно у вас два тела.Не плачьте зря.Празднуйте жизньи забудьте напрасный страх.Всё, что стремится ввысь, —воспаряет вверх.Всё, что плодит земля, —заберёт земля.Можно навратьс три коробас три дворца,можно одеться в золото,Богом слыть,но остаётся лишь то,чему нет конца.Что же за всем этим следует?Следует жить.Монино — Москва2013— 2014<p>Следует жить</p>Этими словами завершается поэма. Стихотворный роман о России конца XX – начала XXI века, эпохе, в которую целиком вписалось моё поколение, чьё время понемногу сходит на нет, освобождая дорогу поколению «обнулённых», как его называет автор. Генерации, охотно играющей на буйно заросших диким бурьяном руинах когда-то обширной и великой красной империи в неведомые нам и кажущиеся бесцельными и бессмысленными игры. Автор замечает, что шустрое потомство,
Котом, мурлычущим в ногах,Хвост задирает и смеётся:Ты скоро обратишься в прахИ всё твое ко мне вернётся.Новое поколение воспринимает мир непосредственно, ему чужда амбивалентность, мир кажется ему привлекательным; ценности самоочевидны, не нуждаются в оговаривании и часто имеют вполне материальное выражение. Потомство считает поколение отцов неврастениками, неудачниками, находящими сложности там, где их и в помине нет. Оно проходит аки по тверди по тем трясинам, безднам и пропастям, которые в свое время казались нам непреодолимыми.
Автор иронично замечает, по всей видимости, адресуя свой упрек новой поросли: Как рассказать тому о целом, кто даже часть не хочет знать. Трёхнулёвым не нужен наш опыт выживания – его умению приспосабливаться и мимикрировать можно только позавидовать. Наиболее ловкие из них ориентированы на формы деятельности, для обозначения которых мы вынуждены зубрить доселе незнакомые нам английские термины, которые
часто и являются единственной сутью этой деятельности.
Герой повествования наивно полагает (и к его положениям
автор настроен весьма иронично) :
Что воплотится в каждом чадеГлава неписаной тетради,Вершина призрачной горы,К которой я стремлюсь добраться,И та, которая за ней,И те, которые за ними —Вершины мыслящих детей.Как когда-то «восьмидесятникам» представлялся надуманным и странным драматизированный конфликт эпохи классицизма – неразрешимый без трагедийности выбор героя между честью и долгом, так теперь «трёхнулёвым» чужда не только мучительная рефлексия отцов, но и традиция самоиронии, «стёба», эзопова языка времён брежневского «развитого социализма» – типичная питательная среда альтернативной культуры восьмидесятых, выросшей из образчиков позднесоветского самиздата.
Природа «демократических перемен» начала девяностых вызывает у автора новую волну иронии:
Продолжается распадЧтоб из пепла, чтоб из илаВырос новый зоосад.Видимо, здесь не случайно использовано часто повторяемое Иосифом Бродским словечко «распад». Помните, у веницианского виртуоза:
Еще нас не раз распнутИ скажут потом: распад.Общая судьба всех поколений – переработавшись, стать гумусом, плодородным слоем, на котором вырастут невиданные диковинные цветы нового, чтобы, в свою очередь, лечь рано или поздно в землю. Это закон жизни.
Автор нашей поэмы, не отступая от традиции, сетует от лица стареющего поколения на время, в котором приходится жить:
