Приторможу. Тут мой рассказвильнул в запретный заповедник.И критик, предводитель массчитающих или последнихне масс, а при́горшней людских,воскликнул: – «Автор этот стихстащил у знатного поэта,который славой окрылён,литфондом признан, как же оннадеется, что не заметятв словесных играх плагиат?!Вас ждёт – литературный ад,забвенье и позор гремучий!Ни царь, ни чёрт, ни подлый случай,Ни одуряющий распадкультуры не прикроют зада.Плоды классического садажрецы надёжно сторожат».
37
– Спасибо за науку, дока!Как орден в лацкан, рифму «доктор»воткну тебе промеж наград.Я вор! Тем счастлив и горжусь.Всё что люблю, беру себе —и луч весны, и лёд крещенский,и море горькое, и венскийбатон хрустящий под рукой.Кто вам сказал, что я другойи радости мои иные?Я всякий раз, как снова, рад,встречая мысль в знакомых строчках,как тот, любимый с детства взгляд,как самиздатовских листочковзапретный плод. Я вор! Я тот,кто, не найдя друзей во встречных,нашел их между звёздных нотгусинопёрых и подсвечных,завитых ловким вензельком,строфой отточенной, калёной…Мне с ними лучше, чем с тобой,великий критик, опылённыйбиблиотечной сединой.Никто из тех, с кем я играю,не соблюдал законов раялитературных вожаков.Их веселил мотив оков,которым титулы бренчали,они не видели врагов,по собеседникам скучали…Порой себя надеждой льщу,что на пиру их угощу,как и меня здесь угощали.Пир мысли! Лучший из пиров!Собранье знатных шулеровиграет миром в полкасанья.Всё остальное – мутный сон.Подайте рябчика, гарсон!
