Безымянное полностью

Был ли он счастлив? То ли «неприменимо», то ли «безусловно». Его жизнь была, мягко говоря, не сбалансированной. В ней не было ничего, кроме Дела. В ней не было ничего лишнего. Кан хотел проживать одержимость Делом – он именно это и делал. Если соответствие жизни желаемому образу жизни можно назвать счастьем, то Кан был одним из самых счастливых людей в том мире.

Ну, то есть, пока не встретил меня.

У меня была другая история.

«Его хлебом не корми – дай построить бизнес-империю», – характеризует меня Кан, и я не могу сказать, что он категорически не прав.

Для Кана принципиально дело, которым он занимается. То есть, конечно же, Дело. Для меня – не так. Я не очень люблю делать. Я люблю – организовывать дело. Мне кайфово видеть назревшую в мире потребность, ловить конец растущего из неё напряжения, натягивать его и прислушиваться: какие маленькие, точные, посильные действия начнут его разряжать и приводить в движение всю конструкцию. После чего всё вертится само, до тех пор, пока сохраняется напряжение потребности. Я ленив и считаю, что не нужно делать бизнес там, где он не просится.

Да, сейчас я это просто вижу, «здесь может быть ваш бизнес», «этот бизнес масштабируется за два хода, здесь – погладить, а здесь – нежно пошептать», или наоборот, «нечего здесь ловить», «не, это, конечно, окупится, но вы убьётесь, пока оно окупится», но это – результат долгого пути. В нашей истории я только-только учился видеть.

Мне в ту пору нравилась идея посуды, связанная с этим идея дома, семьи, общности, уюта. Кроме того, мне с самого начала нравилось возиться с предметами, и я тоже родился в роду гончаров. Я не очень преуспел в лепке и работе на гончарном круге, я скучал, когда речь заходила о технологиях обжига, – зато я рисовал эскизы посуды, которые нравилась всем. Ладно, не всем, но очень многим. А изготавливали её другие.

С детства моё место было в нашем семейном магазине. Я внимательно смотрел, как люди выбирают посуду, слушал, как обсуждают, вступал в разговор и узнавал, что хочет и что любит покупатель. Делал быстрый эскиз – и, скорее всего, получал заказ. Со временем я навострился. Покупатель только начинает подбирать слова – а я уже вижу образ, который он держит, и рисую. А он удивляется: как это я так читаю его мысли…

Представляете, лет до девятнадцати я верил, что могу угадать чашку, которую захотят купить все. Мне стали объяснять: не бывает такого. Одни люди хотят одно, другие – другое. Невозможно угодить всем. Я поспорил, походил с этой идеей, порисовал, показал эскизы, ещё поспорил и в итоге согласился. Почти. Решил, что если нет чашки, которую захотят купить все, то наверняка есть чашка – блюдо, ваза, сервиз, – которую захотят купить почти все. Большинство. А это меня устроит. Потёр руки и принялся за работу.

До самой нашей встречи Кан был моим кумиром. Я родился на пятнадцать лет позже, и, когда я первый раз задумался о чашке, которую захотят купить все, он уже стал главой рода и сосредоточился на выражении состояний природы через керамику. Я ходил на выставки, выписывал каталоги, пробовал повторять – безуспешно – и понимал, что это очень круто, но я так никогда не смогу. Да и не надо оно мне.

Мне интересно думать, задумывался ли Кан, нравятся ли его работы кому-нибудь. Я не уверен даже, что его работы нравились ему самому. Возможно, он просто их делал.

В то время, когда Кан вместо чашек уже давно лепил то свечение, то грохот, у меня было два завода, я отдавал распоряжения к открытию тридцатого в стране магазина и подписывал третий договор об экспорте продукции. Мне было интересно пробовать масштабирование дела, но я чувствовал, что, занимаясь предпринимательской и торговой деятельностью, я сбился со своей изначальной цели – угадывать, что нравится, что хотят купить. Однако из того, чтобы стоять в лавке и рисовать образ, который пытается выразить посетитель, я тоже вырос.

Мне пришло в голову устроить выставку разнообразной керамики современных мастеров и посмотреть на отклик публики. Для выставки я заказал специальный павильон в виде буквы «П». Слева – вход, справа – выход. По пять небольших залов по длинным сторонам, три зала по короткой стороне. У входа и выхода – простые и популярные работы. Чем глубже, тем меньше посуды и тем абстрактнее керамика. В центральном из трёх залов по короткой стороне были выставлены произведения Кана. «Свет», «Дым» и керамический триптих «Сумрак».

В зале около выхода я решился выставить свои работы разных лет. Поначалу сомневался: можно ли назвать популярную посуду произведением искусства? А потом решил. Вглядываться угадывать и воплощать образы того, что любят и хотят купить люди, – это доступный и интересный мне вид искусства. Почему бы не представить на выставке его плоды?

Вот и представил: три чайных набора, четыре блюда, одну милую моему сердцу супницу, одну вазу и один кувшин. А на широком и длинном столе в центре зала я выставил «Историю одной чашки».