– Это фонтанировала ты, дурочка, ты с твоим голосом. Вас тысячи. Где-то далеко, за океаном, водонапорная башня. И вы, хотят этого красные тузы или нет, уже подключены к ней по нашему закону сообщающихся сосудов. И большинство из вас – кондовыми рыльцами и голосами вниз! В землю! В вонючие трубы санузлов! В отстойники и сартиры! Как и положено рыльцам!
Но я поверну тебя рыльцем вверх, в небо. Открою вентиль до отказа. И твой голос ударит фонтаном. От него намокнут постылые кривые стены, пузатые потолки и прослезится все королевство кривых зеркал! От него лопнут засиженные мухами критические лампочки. В тебе есть все для этого: голос, тисситура, природная маска, тембр. Есть бешеный темперамент и обезьянья, цепкая хватка лицедействовать.
Хочешь стать мировой звездой – отрекись!
Анка завороженно впилась взглядом в стены – мокрая, серая штукатурка свирепо парила, сохла, белела на глазах. На зеркалах трюмо истаивали последние росинки.
Арнольд сидел в кресле изящно кучерявый и напрочь сухой.
Он свирепо желал отречения: от березового сока в крови, от кликов журавлей, глухариного токованья и свинцово-осенних проселков в рыжей стерне по обочинам. От деревянно-мохнатого Ича, что пригнал Лосиху и однажды на всю жизнь напитал Анку молоком.
– Господи! Да почему ж вам все это мешает? – подрагивая в ознобе, спросила она.
– Это не мне! – ужаснулся, замахал руками Мелкий. – Тебе, дитя мое, тебе это мешает. Что такое мир? Это гигантский рынок, где бродят, обмениваются товарами люди. Но, чтоб я сдох, такой привередливый пошел покупатель, просто кошмар! Ему подавай все лишь высшего качества. Чем мы торговали когда-то, а? Дегтем и квасом, родимой редькой и хреном, который ни хрена не слаще. Так ведь из рук рвали, было время! А теперь? Ой-ей, хрюкнет и толстым задом повернется.
Мелкий раскрыл рот и опять заорал гнусно:
– Знамо дело уморилась, умори-и-и-ила-а-а-ася-яа-а-а!
– Как он это терпеть ненавидит! – ужаснулась Анка.
– Ты представила, дитя мое, как это будет выглядеть на Европейском рынке? Европа просто зажмет ноздри и выставит нас. Ты ведь этого не хочешь, ты не хочешь гулять желанным гостем по европам со своим виртуозным квартетом, с первосортным вокальным товаром, в панбархатных платьях с жемчугами на этой… сладкой… шейке? – ласково мурлыкал Мелкий, трепеща губами, сомнамбулически, все ниже клонясь к Анке, к ее зазывно и неодолимо пульсирующей жилке на шее.
Он неистово верил в сказанное, нарисованное. Почти верил. Айсберг его идеи, которую он оседлал, искристо плыл над синеводной гладью, являя Анкиному взору грудку бело-сияющей вершины.
Но ниже, в сумрачной глыби, недоступная взглядам, висела гигантским пузырем ноздревато-серая и вековая платформа его бытия. Закон жизни там брюхатился, на коем плыл Мелкий.
Наездником на Анке он себя называл, седоком на породистой и нервной кобылке, которой только оставалось рвать конкурсные ленточки и брать призы.
Но не к чему было знать этой одаренной лошадке, что наездник-то, по генной своей неодолимой предрасположенности, имел скверную привычку питаться из яремной вены собственной скотинки. А также обладал дрессировочным навыком, после применения которого в любых драчках била копытом кобылка и рвала зубами врага седока своего.
Ну а истощившись под седоком кровью, голосом и статью до издыхания, обязана она была одарить благодетеля своего снятой с себя шкурой – для тепла в кресле под его мозолистой попочкой, коя в паре с кучерявой головой заботилась уже о новой скотинке, на которой удобно будет окончательно смыться на заветные берега Иордана и Мертвого моря.
Вторично, с деликатностью пискнули часы у Мелкого, напоминая о невозвратности уходящих минут.
– Нам пора, дитя, – сказал он, пригнутый властной тягой к Анкиной шее, с видимым усилием задерживая красненькую гузку рта в сантиметрах от яремной вены. – Ну-с, жду ответа.
«Да что ж это! – трясло, поджаривало ее. – Ведь уйдет, скроется сейчас насовсем… и никто более, никогда такое не посулит… «Отрекись!» – велит… так чего не отречься для виду, понарошку, а там разберись-ка во мне. Пусть учит для европ. Научит, а уж там развернусь, разгуляюсь по-своему… свое возьму, из горлышка твоего волосатенько выгрызу. Меня только на рельсы поставь – покачу со свистом, а не посторонишься – ушибу. Чтоб народная песня – не ходовой товар? Да тьфу на твою глупую кучерявость, дяденька».
– В город-то когда прибыть? – спросила деловито Анка, щурясь как от рези в глазах, ибо пронизывал ее всезнающей усмешечкой навылет Арнольд.
– К сентябрю, Анна Юрьевна, в сентябре и ждем в училище. Кабинет директора на седьмом этаже, номер сорок. С нетерпением ждем. Запомнили куда? Семь – сорок.
Дикой нежилью, хазарской пустыней стлалась улица под ноги Пономареву, щетинилась верблюжьей колючкой жалостливых взглядов из окон, дверей, калиток.
Донесло сарафанное радио тетки Глаши всем обо всём. Описала Глаша Ивану и ночное явление Тушхана с пьяной Иркой на штангистском плече.
