Груда обломанных ветвей с жухлой листвой прикрывала под стеной шесть трупов из федеральных войск с вырезанными гениталиями, выколотыми глазами, с отрубленными ступнями ног и кистями рук, с паленой дранью кожи на спине и груди, со вспоротыми животами, набитыми коровьим навозом.
Нашли их бойцы спецназа, едва присыпанных землей, в яме за сараем. Перенесли под дом и прикрыли на время зачистки ветками.
Вдоль улицы едко чадили развалины домов: копченые груды кирпича чередовались с целыми строениями, пощаженными ураганным валом артобстрела. После него была атака.
Теперь в раскуроченных, шибающих тротилом Карамахах шла загонная охота на бандитских недобитков.
Бильярдная башка последнего Генсека, на кою ляпнул бурую кляксу обожравшийся чернил ворон перестройки, породила кровавый хаос на шестой части планетарной суши.
Этот хаос, как и любой другой, высачивался поначалу сукровицей из трещины в имперской плотине. В любом пассионарно зрелом и национально расслоенном государстве, как в водохранилище, плотина законов сосуществования, жестко сцементированная карательной неотвратимостью, держит бешеный напор растекания. Она усмиряет, подавляет и карает младенческий центропупизм малых наций, исторически обреченных на самоистребление и междоусобицы.
Но стоит проморгать, не заделать первую трещину и вкрадчивая струйка, поначалу робко цвикнувшая в дурманную свободу, за считанные дни нагло разбухает, выламывая имперский бетон плотины, прогрызая в нем дырищу, отваливая соседние глыбы, окрашивая бытие багряной жутью взаимоистребления.
И вот уже вся плотина резонансно содрогается под безнаказанно лютым напором.
Нахлебался полковник этой безнаказанности до блевотины от Красноводска и Баку до Алма-Аты, от Прибалтики до Чечни, от Грозного до аулов Кара-махи и Чабан-махи.
Богадельня партийных маразматиков, некогда отворившая уши для картавых советников, преступно затормозив ответные действия, в панике затыкала теперь полковником дыры во всей треснувшей плотине.
Лютиков мучительно строил в памяти череду предательств своего народа. Коренная, государствообразующая славянская масса потом и кровью наращивала мощь Отечества как в центре, так и на туземных окраинах: рыла каналы, громоздила плотины, жарилась до свертывания крови в сталепрокатных цехах, прихватывала чахоточный силикоз в шахтах, вспарывала целину, растила хлеб, ловила рыбу в поте лица своего, как и было завещано ИМ.
Кланово-элитные туземные сперматозоиды тем временем пронырливо лезли в партийные отстойники, во влагалища прокуратур, судов, баз, рынков, в милицию.
Славянская масса лила реки крови, защищая построенный ею казарменный соцлагерь. Сперматозоиды присасывались к тыловому обеспечению, оплодотворяя терпеливую дурищу Рассею пронырливым воровством и клановой гнилью.
Кремлевские полудохлые ящеры наследственно, как эпилепсию или триппер, несли в своих организмах бациллу безродного интернационализма, с суицидным бешенством заражая ею загнанного в хомут славянина, который обязан был дружить с младшими черными, желтыми братьями в СССР.
Они тоже дружили – все против одного, лавиной поставлявшего им хлеб, мясо, картофель, заводы, металл, горючее, электричество, приборы, машины, прокат, рабочие руки и мозги – все, чем обеспечивался прогресс.
В обменных встречных ручейках сочились лезгинка, чаек, мандарины и сифилис, сдобренные холуйским фарисейством туземной элиты.
Тотальная дружба цвела махровым цветом. Метрополия чахла в нищете, клацала зубами у дровяных печей, обслуживая стальные извивы нефтегазовых анаконд, по которым свистели из России мегатонны топлива. Колонии же возводили мраморные дворцы с газовым отоплением.
Метрополия голодной нуждой спихивала своих парнишек с семиклассной парты и совала им в руки лопату, кайло, отбойный молоток.
Сливки же колоний, снабдив своих юных Махмудов, хачи-ков, зурабов и особо борисабрамычеи наворованными тыщами, отсылала их по разнорядкам в лучшие университеты столицы.
И всем им, «колонистам», по прошествии времени обзаведшимся дипломами, усами и несгибаемым членом, жутко хотелось свободы от Ивана-дурака, на языке которого они говорили и писали, на самолетах которого шастали из своих сраных аулов в европы и америки.
Чем и воспользовалась мировая, финансово-жидовская голова, превратив этот гнидообразный подвид во взрывчатку похлеще тротила или расщепленного атома. При малейших же попытках осмыслить происходящее голова поднимала остервенело клишированный визг:
Шовинизм!
Расизм!
Фашизм!
Антисемитизм!
Ищущий да обрящет. Жаждущему будет дадено. Они искали и нашли, хотели и получили свою свободу – вот такую, на тротиловом замесе, неисчислимым страданием навалившуюся на их народы, коим нужна была эта свобода, как кобелю презерватив.
«Давить вас, кобелей черножопых, надо вовремя», – повторил Лютиков расхожую присказку своего шефа, генерала Пономарева, повторил, смутно осознавая некую стержневую, историческую преемственность, таившуюся в ней. Ибо сказал когда-то сквозь слезы бог Энки, пресекая оружием А PIN CUR кровавый бунт обнаглевших слуг LU LU:
