В немереные выси христианских небес взмывал остервенелый, пьяный мат, плач осиротевших детей, вой бездомных, разжиревших на трупах собак, стонущее ржанье барских жеребцов с выколотыми глазами.
Правительство вчерне гасило бунты, загоняло их штыками внутрь имперского тела. Оно чадило паленой человечиной, горелым зерном, едучей ненавистью малоземельных к землевладельцам, спившихся к трезвым, черни к аристократам.
Великая смута бунтами выжигала куски губерний. Россия корчилась в раздрайной муке. Но конвульсии ее были судорогами все еще могучего и способного одолеть хворь организма, ибо венчала его пока монархическая голова, а не карманный, европейского кроя парламент, чьими главными органами были не сердце, не мозг, но луженая, смазанная фарисейской слизью глотка.
И опять напрягся всемирный банкирский клан, хищно, смачно предвкушая распад ненавистной Руси, но осязая недостаточность трупной разрухи в этой стране. И потому вновь гадючьим извивом потекло в империю золото Ротшильдов, Парвуса-Гельфанда, Якова Шиффа для тех, кто зачат был окаянным и порожден продажным с потрохами.
Трехсотлетняя династия Романовых качалась над взбаламученной Русью перезрелой грушей. На ней все отчетливее синел вырожденческий знак гемофилии.
Но уже восходила над империей, как это всегда случалось в периоды распада и смуты, новая звезда, порожденная генным взрывом нации, Петра Аркадьевича Столыпина.
Столыпин читал письмо, чувствуя как озноб узнавания, волнами окатывает спину. Писал к нему староста общины из села Старая Барда Прохоров Василий, сын Васильев.
Корявой тоской, мистическим пророчеством дышали крупно ползущие строки, поражая созвучием мысли в унисон с губернаторской.
