Положив руку мне на поясницу, он выводит меня. Я чувствую, что должна была попрощаться с дамами, но ничего.
Джакомо не заговорил со мной. Я и не ожидала, что он заговорит. Думаю, я бы не знала, что сказать.
Мы садимся в машину и едем обратно в то место, которое я теперь называю домом. Когда мы проезжаем мимо закусочной, мое сердце сжимается, и я думаю о Джейкобе. Я не могла лгать Массимо раньше. Я хотела лгать, потому что, честно говоря, Джейкоб никогда не говорил мне, что он чувствует ко мне. Было бы легко солгать и сказать, что я не знала, что он хочет быть больше, чем друзьями. Но я не могла этого сделать. И я думаю, Массимо бы видел меня насквозь.
Когда мы уже на полпути к дому, тишина достаёт меня. Я хочу хотя бы иметь представление о том, что обо мне думает его отец. Ребята долго болтали. Ужасно, когда знаешь, что люди говорят о тебе. Хотя я не хочу быть эгоистичной, думая, что они всё время говорили обо мне, я уверена, что меня обсуждали. Это само собой разумеется.
Я поворачиваюсь к Массимо и вбираю в себя очертания его резких черт на фоне смеси лунного света и мягкого янтарного свечения от фар внутри машины. Иногда я ловлю себя на том, что смотрю на него, потому что его черты настолько поразительны. В другие моменты я смотрю на него, потому что он загадка и чудо. Человек, который может меняться как ветер по темпераменту, но также и с секретами. Множеством секретов.
— Что? — спрашивает он. Глубокий баритон его голоса пронзает покров тишины, окутавший машину.
— Я просто думала, — начинаю я. — Думала о том, что твой отец думает обо мне.
— Он ничего не сказал, — говорит Массимо. Я не совсем уверена, как мне это понимать. Это хорошо или плохо? Это не может быть хорошо, определенно. — Не придавай этому слишком большого значения, Princesca. Такой уж он есть.
Я на мгновение задумалась об этом и вспомнила, как мы впервые приехали в дом. У Джакомо не было той злобной атмосферы, которую я наблюдала в офисе отца. Я бы сказала, что сегодня вечером было такое чувство, будто мы с Массимо могли бы просто пойти на семейный ужин.
— Было мило с его стороны представить меня, — заявляю я. Это правда. Ему не обязательно было это делать, и я могу сказать, что это задало направление тому, как все остальные должны были со мной обращаться.
— Так и есть.
Начинается дождь. Массимо тянется к богато украшенной приборной панели своего автомобиля, чтобы включить радио. Он находит джазовый канал и довольствуется им.
Я обращаю внимание на такие мелочи, потому что этот человек — определение закрытой книги. Я была удивлена несколько дней назад, когда он так много рассказывал о своей матери. Теперь я знаю, что ему нравится джаз.
— Тебе нравится джаз, — говорю я и чувствую себя лучше, когда уголки его губ изгибаются в чувственной улыбке.
— Да. Это успокаивает душу. Так же, как моя машина.
Я усмехаюсь. Он полностью поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Я замечаю, что всякий раз, когда я улыбаюсь или смеюсь, он всегда смотрит на меня с восхищением.
— Твоя машина успокаивает твою душу? — спрашиваю я, стараясь не рассмеяться.
Глубокий смех грохочет в его груди. Я наслаждаюсь этим звуком, потому что я заставила его смеяться.
— Моя машина успокаивает мою душу.
— Как? Я понимаю, что Джаз делает это. Мне нравится джаз, но как, черт возьми, твоя машина может делать то же самое?
— Просто, Princesca.
— Это как-то связано с тем, что это большой старый Bugatti? Верный признак богатства?
Он ухмыляется. — Мне на это плевать. Если у тебя это есть, выставляй это напоказ. Мне нравятся красивые вещи. У меня не всегда было богатство, так что, полагаю, я балую себя, когда хочу.
Я думаю об этом, о том, что у него не всегда было богатство, и пытаюсь представить, каково ему было. Не у всех есть привилегия жить так же роскошно, как у меня всю жизнь. Я думаю, было бы трудно перейти от всего к ничему, а потом перестраиваться.
— Bugatti — хорошая марка, — утверждает он. — Я смотрю на нее и вспоминаю, какой путь я прошел. Это надежная машина.
Он собирается сказать что-то еще, когда машина глохнет и дергается. Раздается визжащий звук, а затем машина замедляется. Массимо направляет ее на обочину, где она останавливается.
— Блядь, что это за чертовщина? — рявкает он и пытается снова завести машину. Не получается. Включаются аварийные огни, но это все. Я не очень разбираюсь в машинах, но могу предположить, что эта машина сегодня никуда не поедет. Электроника, похоже, сломалась, а значит, ее нужно отдать механику.
— Что случилось? — спрашиваю я.
— Не знаю. Я собираюсь проверить. — Он выходит. Дождь хлещет внутрь, обдавая меня, пока дверь не закрывается.
Я наблюдаю, как он возится, поднимает капот машины и делает всякие другие вещи, пока не возвращается ко мне и не кладет мокрую голову на край двери.
— Машина сломалась. — Грозовая синева его глаз сочетается с темно-синим небом. — Блядь, я регулярно меняю машины, чтобы избежать такого дерьма.
— Как долго у тебя эта машина? — спрашиваю я. Когда я водила, машина у меня была три года, и я не планировала ее менять.
— Два месяца.
