– А с чего ты взял, что я намерена разговаривать? – саркастически интересуется Аллегра, идя им навстречу, и только когда они оказываются почти что лицом к лицу, Закери видит в ее руке полускрытый меховой манжетой пистолет.
Хранитель, который следовал за Аллегрой, реагирует прежде, чем Закери осознает, что происходит. Схватив ее за запястье, он заламывает ей руку и выхватывает пистолет, но нажать на спуск она все-таки успевает. Пуля летит вверх, а не туда, куда была нацелена, прямо в сердце Дориана.
Угодив в одну из золотых стрелок-рук, которые все еще не упали, пуля отбрасывает ее назад так, что стрелка врезается в шестеренки.
Отрикошетив от стрелки, пуля застревает в кафельной стене, в самом центре фрески, которая когда-то изображала собой тюремную камеру с девушкой по одну сторону решетки и пиратом по другую, но фреска растрескалась и выцвела, и тот урон, что нанес ей сейчас маленький комочек металла, не отличить от повреждений, причиненных ей временем.
Механизм, который вращал планеты, рушится уже не частями, а целиком, и на этот раз крытый плиткой каменный пол поддается под его весом, и камень разверзается широкой трещиной, в которую виден не еще один заполненный книгами зал, как ожидал Закери, а зияющая между скал пропасть, провал, дна которому нет, только тени и тьма.
Маятник отрывается от остатков искореженного металла и валится вниз. Закери, припомнив бутылку от шампанского, ждет, когда он ударится о дно, но дождаться не может.
Трещина на глазах разрастается от расщелины до разлома, до пропасти, увлекая в свое чрево камни, напольную плитку, планеты, разбитые люстры и книги, и, словно волна прибоя, стремительно приближается к тому месту, где они все стоят.
Закери отступает на шаг назад, в дверной проем кабинета. Чтобы поддержать, Хранитель берет его за предплечье, и кажется, что все, что случается вслед за этим, происходит замедленно, хотя на самом деле занимает всего лишь мгновение.
Край отверстия подползает к Аллегре, она оскальзывается, пол осыпается под ее ногами, и, пытаясь устоять, она тянется ухватиться за что-то, за что угодно.
Пальцы ее вцепляются в Дориана, в полу его кафтана цвета ночного неба, того, что с пуговицами, как звезды, и она тянет за собой и кафтан, и человека, который в него одет, и вместе они проваливаются в разверстую пропасть.
На долю секунды Закери встречается взглядом с Дорианом, и в памяти его вспыхивают слова, которые Дориан сказал ему минутами, секундами, мгновением раньше.
И все, Дориан исчезает из виду, и Хранитель удерживает Закери на краю пропасти, а тот кричит изо всех сил в черноту под ногами.
Сын предсказательницы судьбы идет сквозь снегопад.
У него в руке меч, который лучший кузнец-оружейник выковал задолго до того, как он родился.
(Братья меча оба утрачены, один уничтожен в огне, чтобы стать чем-то иным, а второй затонул в море и позабыт.)
Теперь меч покоится в ножнах, которые когда-то носила одна лихая любительница приключений, погибшая в попытке защитить того, кто был ей дорог. И ее меч, и ее любовь потеряны вместе с остальной частью ее истории.
(Какое-то время об этой авантюристке слагали песни, но в стихах было мало правды.)
Так, облаченный в историю и миф, сын гадалки, предсказательницы судьбы, смотрит на свет, сияющий вдалеке.
Он думает, что почти у цели, но ему еще идти и идти.
На календаре вторник, когда художница собирает свои вещи и уезжает, намереваясь больше не возвращаться. Что это был вторник, впоследствии никто не помнит, и вообще про этот отъезд мало кто вспоминает. Это один из многих отъездов, случившихся в годы вокруг этого вторника. Отъезды сливаются воедино задолго до того, как кто-то решается произнести слово “исход”.
