Закери поворачивает голову так поспешно, что у него сводит шею, он морщится от боли и не может понять, почему тот, кто на него смотрит, делает это с некоторым беспокойством, реакция это на его действия, присутствие или на то и другое сразу.
Значит, кто-то тут все-таки есть. Место существует.
Это все есть на самом деле.
И тут Закери разражается истерическим смехом. Клокочущим хихиканьем, которое он тщетно старается подавить. Беспокойство на лице его визави набирает силу.
С первого взгляда человек кажется старым, возможно, из-за его кипенно-белых волос, заплетенных в длинные роскошные косы. Впрочем, пару раз сморгнув, чтобы контактные линзы милосердно позволили ему вглядеться получше, Закери склоняется к выводу, что, пожалуй, старику еще нет и пятидесяти – во всяком случае, он совсем не так стар, как можно решить, судя по его волосам. Каковые к тому же унизаны жемчужинами, незаметными, пока не поймают на себя свет. Брови и ресницы у него черные, как и глаза. По контрасту с волосами кожа его кажется темнее, чем бронзовая, а она именно такая и есть. Он в очках в тонкой оправе, которые балансируют на его длинном лошадином носу, и этим очень напоминает учителя математики, который преподавал у Закери в седьмом классе, если, конечно, причесать того пошикарней и одеть в темно-красную, вышитую золотом рясу, подвязанную сразу несколькими перекрученными шнурами. На одной руке у него несколько колец. Одно из колец, кажется, с изображением совы.
– Я могу быть вам полезен, сэр? – повторяет человек в рясе, но Закери все смеется, не в силах остановиться.
Он открывает рот, чтобы хоть что-нибудь вымолвить, что угодно, но у него не выходит. Колени ему отказывают, он бессильно валится на пол в своем шерстяном пальто, заляпанном золотой краской, и оказывается на одном уровне с рыжим котом, который, выглядывая из-за складок рясы, янтарными глазами смотрит на него в упор, и это делает всю ситуацию еще более безумной, а ведь он никогда прежде не ухахатывался до истерики… но когда-то же должен быть первый раз.
И кот, и человек терпеливо ждут, как будто явление облитого краской психопата для них – обычнейшее из дел.
– Я. – начинает Закери и замолкает, потому что непонятно, с чего начать.
От плитки, на которой он лежит, становится холодно. Он кое-как встает на ноги, полувсерьез ожидая, что человек в рясе поможет ему, когда это выходит у него в особенности нескладно, но тот не трогается с места, а стоит, опустив по бокам руки, но зато кот делает шаг вперед и принимается вынюхивать туфли Закери.
– Ничего страшного, не торопитесь, – говорит человек, – хотя, боюсь, вам все-таки придется уйти. Мы закрыты.
– Вы – что? – переспрашивает Закери, прочно встав наконец на ноги, и в этот момент внимательный взгляд человека в рясе замирает где-то около третьей пуговицы его распахнутого пальто.
– Вам тут не место, – говорит человек, глядя на серебряный меч, который висит на шее Закери.
– Ах, это! – спохватывается тот. – Нет-нет, это не мое.
Но человек в рясе уже ведет его назад к той двери, открыть которую стоило стольких трудов.
– Кое-кто дал мне это для… для маскировки, – пытается объяснить Закери. – Я не из них… кто там они есть.
– Такие вещицы этак просто не раздают, – холодно говорит человек в рясе.
Закери не знает, что на это сказать, и, собственно, они уже у двери. Он прокручивает в голове версию, согласно которой Дориан – бывший член той организации, которая коллекционирует ворованные дверные ручки, чтобы украсить ими свой манхэттенский особняк, только непонятно, принадлежит меч Дориану, или это копия, или что еще. Он никак не готов к тому, что ему предъявят обвинения касательно ювелирных изделий, да еще в подземных кафедральных соборах, закрытых в настоящий момент на уборку или ремонт. Он вообще не был готов ни к чему, что произошло этой ночью, ну, может быть, кроме поездки в такси.
– Он назвал себя Дорианом, попросил помочь ему, по-моему, он в беде, я понятия не имею, кто те люди, которые носят такие мечи, – торопливо выпаливает Закери, но и сам, выговаривая слова, слышит, как неубедительно они звучат. Стражи, похоже, работают несколько не так, как описано в “Сладостных печалях”, хотя он совершенно уверен, что это они и есть.
Человек в рясе молчит и вежливо, но решительно доставляет Закери к лифту, у которого останавливается и той рукой, что в кольцах, указывает на шестиугольную кнопку.
– Я желаю вам и вашему другу успешного разрешения трудностей, с которыми вы столкнулись, но вынужден, тем не менее, настоять, – произносит он и еще раз показывает на кнопку.
Закери на нее нажимает в надежде, что лифт по-прежнему не торопится и у него будет еще немного времени объясниться или хотя бы понять, что происходит, – но кнопка не реагирует. Не загорается, не издает никаких звуков. Двери лифта остаются закрытыми.
Человек в рясе хмурится, глядя сначала на лифт, а потом на пальто Закери.
Верней, на краску, какой залито пальто.
– Дверь, через которую вы попали сюда, она была нарисована? – спрашивает он.
– Да, а что? – отвечает Закери.
