— Нравится? — она переспрашивает глухо, не уверенная, что не расплавится от лёгких прикосновений пальцев, вырисовывающих на коже узоры. Они сменяются откровенной жадностью, от которой останутся следы.
— Ты нравишься больше, — отвечает Александр низко, гортанно. Голос садится, выдавая с головой, вместе с блеском в глазах.
— У тебя ведь были дела.
Фраза слетает с губ в губы, потому что Александр поднимается, нависает, заключая в ловушку между собой и столом. От него пахнет клубникой и морозом. Алина не знает, что захватывает дух больше. От воспоминания собственных пальцев, обхватываемых его губами, ласкаемых ими — становится жарко.
Александр с нарочитой нежностью убирает волосы от её шеи. Следующим движением он, очевидно, порвёт на ней платье и овладеет прямо на этом столе, на всех постановлениях, требованиях и просьбах.
Равка замолкает в своём извечном капризе, отступая перед жадностью двух бездн.
— Подождут, — отвечает Александр и целует. Ненасытно, властно, будто черпая недостаток воздуха — того, что заставляет шире раскрывать глаза и дышать, дышать жизнью.
Алина стонет ему в рот, обнимает и тянет ближе к себе. Ближе, в самые кости.
И осознаёт, что таится в этом взгляде, пригвождающем её из раза в раз к земле, словно пойманную бабочку, подстреленную птицу. Пойманную у самой земли.
Александр смотрит на неё так,
будто
ему всегда
будет мало.
========== iii. волны и скалы ==========
— Что ты хочешь знать?
Дарклинг глаза щурит, пока промозглый ветер безжалостно треплет и путает его волосы, швыряет стихию в лицо.
Алина тщательнее кутается в свой кафтан, поправляет капюшон, пока снаружи и внутри грохочут волны, разбиваемые о берег и собственные рёбра. Из раза в раз.
Но голос Дарклинга она слышит чётко.
Связь между ними крепнет с каждой войной; с каждым перемирием.
Алина привыкает к замкнутому кругу быстрее, чем хотела бы. И не может мыслить (дышать не может) иначе.
— Всё, — отвечает она, сжимая и разжимая промёрзшие ладони. Чёрные пески встречают их отнюдь не благодушно. Алине чудится, что сейчас из волн покажется неукротимый дух, чтобы поглотить, обглодать каждую косточку.
«Нет, — думает она. — Нет в мире силы, равной нам»
— Шестьсот лет долгий срок. А я почти тебя не знаю.
«Я тебя до корней волос выучила, каждый выдох и вдох, но этого мало. Мало, чтобы привязать; мало, чтобы сокрушить; мало, чтобы сберечь»
Дарклинг дёргает углом губ. Профиль у него точёный, вырезанный из вековых скал острыми гранями. Алине нравится им любоваться и почти резаться пальцами, губами о линию челюсти, как если бы он весь был обсидием — острым, рассекающим.
— Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо, — его руки находят её, сжимают запястья крепче, чем можно было бы при проявленной нежности? трепете? властности?
Алина никогда не знает, хочет ли он припасть к её пальцам в поцелуе или же их сломать.
Дарклинг никогда не делает второго.
Ему всегда хватает слов, дробящих на осколки. И не всегда их можно собрать.
Алина учится этому. Слишком быстро для способной ученицы. Слишком медленно для бессмертия.
— Но я расскажу тебе, — отвечает Дарклинг, пряча её замёрзшие руки под свой кафтан. Алина ощущает, как ровно бьётся его сердце, удар за ударом.
Ей хочется сжать пальцы, выдрать его, забрать себе и тут же — укрыть и сберечь. Оно только её.
И он, чудовище из чудовищ, принадлежит только ей.
С именем, со всем своим голодом и полуулыбками, которые Алина хочет запечатать прикосновением. Пылким и трепетным, призраком поцелуя.
Дарклинг успевает первым и шепчет прямо в губы: жарким обещанием.
— На это у нас есть вся вечность.
Она закольцовывается между ними, пока мир рождается; пока мир умирает в их войне, в их единении. В его имени, произнесённом на выдохе, клятвой — ненавистью и большим, чем может вынести мироздания ткань.
Волны разбиваются о берег и скалы, не касаясь их.
Комментарий к iii. волны и скалы
пост: https://vk.com/wall585133190_105
========== iv. ночь ==========
Постель отвратительно холодная. Алина кутается в простыни, поджимает заледеневшие ноги и шумно дышит, укрывшись по самый нос.
Не помогает.
Внутренне она знает, что причина в ином, но, повернувшись на другой бок, всё равно укоризненно смотрит на пустую половину кровати.
Тянется рукой, чтобы провести кончиками пальцев по холодной подушке, не смятой тяжестью чужой головы. Алина знает, что наволочка и пахнет отвратительной свежестью после стирки, потому что Александр не спит в этой постели с того момента, как она сбежала после их очередного, почти привычного разлада.
Комната кажется совсем чужой, пусть и окрашена их цветами, их общим знаком — она их. Но совершенно чужая.
Отсутствие Александра ночью после возвращения Алины не должно её внутренне царапать, но этот жест отдаёт какой-то гулкой обидой.
Вздохнув и сосчитав до десяти, она резко садится на кровати, свесив ноги.
Ночью дворец словно умирает: вместе со бдящей стражей, вездесущими фрейлинами, звонко стучащими каблуками служанками и звонкими голосами гришей. Эта тишина звенит сквозь стены, хотя Алина знает, что где-то на кухнях гремят тарелки.
