— Вы — Пол? — спросил он гулким голосом с сильным акцентом, и я ощутил исходивший от него запах трубочного табака и старости. — Меня зовут Тону Пюхапэев. До вашего прихода мы с вашей подругой предавались воспоминаниям о моем бедном младшем брате Яне.
— Рад познакомиться. Я и не знал, что у Яна есть семья.
— О да, есть. Маленькая, правда. Только я и остался. Да-с, один старик поминает другого… — Он рассмеялся, рассеянно похлопал себя по карманам мешковатых вельветовых брюк и извлек коротенькую коричневую трубку, пачку табака «Шипмэн» и коробку старомодных деревянных спичек. — Вы тоже знали моего брата?
Усы и борода вокруг его рта пожелтели от никотина; прежде чем зажечь спичку, он трижды чиркнул ею о коробок. Раскурив наконец свою трубку, Тону снова опустился на диван. Все его движения были осторожными, чуть замедленными и немного неловкими. Рядом с ним на диване покоилась трость красного дерева с круглым серебряным навершием и толстым резиновым набалдашником на конце.
— Нет, я лично с ним знаком не был, о чем весьма сожалею.
— Пол — тот самый репортер, о котором я вам рассказывала, — сказала Ханна. — Он работает в местной газете и пишет некролог, посвященный вашему брату.
Меня несколько озадачила этическая сторона ее высказывания. Это был явный обман, поскольку она знала, что некролог я забросил и теперь занимаюсь журналистским расследованием.
Возможно, я бы ее поправил (а может, и нет), если бы Тону в этот момент не заговорил снова:
— Вот теперь вспомнил! Память у меня, знаете ли, уже не та… Хороший это обычай — писать некрологи, и я рад, что вы решили этим заняться. И сколько времени ваша газета будет его печатать?
— Думаю, не так уж долго, — неудачно пошутил я и мысленно попенял себе за это. Шутить по такому поводу над неважно знавшим английский язык стариком эстонцем, который вместо «когда» сказал «сколько времени», было недостойно. Ханна, разумеется, заметила допущенную мной бестактность и поморщилась. Тону же продолжал смотреть на меня, ожидая ответа. — Извините за неуместную шутку. На самом деле точная дата публикации пока не установлена. — Тут я подумал, что, коль скоро брат Яна здесь, имеет смысл пообщаться с ним по моему делу. — Не возражаете, если я задам вам пару вопросов о вашем брате?
— Разумеется, не возражаю. Только учтите, что у меня кое-чего здесь уже не хватает. — Он похлопал себя по темечку и виновато улыбнулся. — Кроме того, Яанья так долго жил в Америке, что я, вероятно, знаю далеко не все о его здешней жизни. Тем не менее задавайте свои вопросы. Постараюсь на них ответить.
— Спасибо, что согласились со мной поговорить. — Я опустился на свой привычный стул, стоявший рядом со столом, который опрокинул, когда в первый раз пришел к Ханне, достал из кармана блокнот и ручку и одарил старика ободряющей улыбкой. — Вы можете мне сказать, когда родился ваш брат?
— Ну, когда мы родились, у нас на ферме не было таких календарей, как сейчас. Помнится, мать говорила, что я на шесть лет старше Яаньи. Если мне не изменяет память, родился он зимой, но ответить вам на вопрос, в каком году, я, пожалуй, не смогу. И никто не сможет.
— Но когда Эстония входила в состав Советского Союза, разве гражданам не выдавали какой-нибудь официальный документ на этот счет? Ян же приехал сюда с паспортом, не так ли?
— Ох уж эти мне бумажки… Конечно, паспорт у него был, но при оформлении мы внесли в документы данные, которые казались нам подходящими. Подходящими для внесения в документы, понимаете? У меня дома до сих пор валяется старый паспорт Яаньи. И, вероятно, два собственных. Как же без этого? Знаете русскую пословицу: «Без бумажки ты букашка»? — Он хрипло рассмеялся, покрутился на диване, устраиваясь поудобнее, после чего некоторое время молча курил, затягиваясь своей трубочкой, пока его голубые глаза не приобрели оранжевое свечение, словно кто-то включил в голове две маленькие электрические лампочки.
— Скажите в таком случае, когда родились вы?
— Я? Ха! Умный парнишка этот репортер! Я выбрал седьмое ноября тысяча девятьсот семнадцатого года.
— Почему вы… хм… выбрали именно эту дату?
— И снова — ха! Возможно, я поступил не очень умно. Но это самый большой советский праздник, и мне казалось, что тем самым я как бы демонстрировал патриотизм и благонадежность. Конечно, эстонцы никогда не были советскими патриотами, но, как я уже сказал, это надо было проявлять, а быть — совершенно необязательно.
Надеюсь, вы знаете, что это день Великой Октябрьской социалистической революции? Она действительно произошла в ноябре. Ха! Только по новому стилю, который ввел Ленин после революции. Тридцать дней в месяце, двенадцать месяцев в году плюс еще пять дней на крупнейшие национальные праздники — все очень рационально, в духе борьбы с религией и контрреволюцией, очень антибуржуазно и очень смешно, поскольку новый календарь всех поголовно поверг в смущение. Когда Ленин ввел новый календарь для нарождающегося социалистического рабочего рая, день Октябрьской революции стали отмечать седьмого ноября.
