Конец второй недели. Птн. — Пнд. Утрачены навыки опрятности. Плохо ориентируется в помещении. Суетлива, груба. Часто впадает в гневливое состояние. Ходит семенящей походкой, хватает все, что попадется под руку. Скрежещет зубами, насильственно хохочет. Охотно сидит у телевизора, ведет беседу с дикторами. Вкус извращен. Подбирает на улице мусор, землю и запихивает в рот. Забывает названия предметов. Вместо слова „будильник“ говорит — „временное“, вместо „карандаш“ — „письменное“, вместо „стакан“ — „питьевое“.
Начало третьей недели. Не понимает обращенную к ней речь, выражение лица застывшее. Активна. Движения размашисты. Боится менять одежду, поднимает крик. Задает один и тот же вопрос: „Почем?“ — не дожидаясь ответа, убегает. Бесцельно бродит по коридорам. Перебирает складки на платье. Выкладывает спички из коробка на стол и обратно. С определенной мелодией и ритмом поет одинаковый набор слов: „Шары, вары, народные пары, чудесные шары, народные дары“…»
Мое внимание привлек доносящийся со двора гомон хищного птичьего гнездовища. Я подошел к окну, и в глазах зарябило от столпотворения оранжевых безрукавок и телогреек. Сколько их было — может, полторы или две сотни галдящих баб. В ворота медленно вползал грузовик, тянущий за собой компрессор. Еще один грузовик исторгал из брезентового брюха новых работниц. Полувымерший Дом в течение часа налился мощью.
Телевизор я, конечно, не включал. Мне казалось, что за дверью кто-то ходит, — я прикладывал ухо и слышал, как мерным маятником поскрипывает линолеум. Невидимые шаги действовали на нервы, и я старался производить поменьше шума.
Мраморная плита была завалена почтой. Некоторые конверты уже были распечатаны, и пока не стемнело, я коротал время за чтением корреспонденции — в основном скучных хозяйственных отчетов.
Горн появилась, как и обещала, спустя четыре часа. Она была не одна. Из-за двери выглянула мордатая Маша. Наверное, денщица и сторожила меня в отсутствие Горн.
— Как все прошло, Полина Васильевна? — бодро спросил я. — Успешно?
— Алес гут… — кивнула Горн. — Хотя одного прочтения… недостаточно. Сил у девушек прибавилось… хоть отбавляй… а мозгов не очень… Через пару дней восстановятся… Тогда и познакомитесь… — Горн изучила стол и повернулась ко мне. — Любопытной Варваре… — в голосе старухи задребезжал укор, начавшийся на ласковых нотках, он вдруг резко съехал на жесткий хруст, словно наступили ногой на просыпавшийся сахар, — нос оторвали…
Я оскорбился:
— Ничего я не трогал, Полина Васильевна. Проверьте сами…
— Много будешь знать, Алешка… скоро состаришься… Впрочем… — Горн скорчила приветливую гримаску. — Ты у нас кто? Правильно… Внук. Будущий наследник… самого крупного клана… Будем тебя образовывать… — Она подошла к стеллажу, потянула ногтем широкий матерчатый корешок. — Вот… Полистаешь на досуге. Много полезного…
— Что это? — я принял из рук Горн рыхлый самиздатовский фолиант.
— Хроника Дома. Ну, и не только… Про всех понемногу…
Я открыл картонную с красными уголками обложку. Убористый машинописный текст был отбит на кальке. Размытый от копирки, шрифт пушился как шерстяная нитка.
— Ну, пойдем, Алешка, пойдем… — поторопила Горн. — Определим тебя на ночлег. Ты небось проголодался. И поешь заодно…
В коридоре мы столкнулись с запыхавшейся толстухой Клавой:
— Полиночка… Васильевна, — пролепетала она, захлебываясь дыханием, — комната нашему… э-э-э… уважаемому гостю… — толстуха поклонилась мне, — готова… В лучшем виде… Тахту поставили, стол такой шикарный, кресло, лампу…
— Спасибо, Клава, — сказала Горн. — Дуй на кухню… к Анкудиновой… Распорядись насчет ужина…
— Слушаюсь, — Клава по-военному поднесла ладонь к кудрям и во весь дух помчалась по коридору. Возле центральной лестницы она свернула и пропала из виду.
— Запоминай, Алешка, — рассказывала Горн, тыча пальцем в чередующиеся двери. — Администрация, бухгалтерия… зубной и физиотерапевтический кабинеты… манипуляционная… дальше бельевая комната… комната сестры-хозяйки… гардероб… подсобка… Верхние два этажа — палаты…
От парадных ступеней и гипсовых перил вниз вела более скромная лестница. По ней мы спустились в гулкий цоколь.
— Тут склады… Кухня… — Горн потянула носом воздух и брезгливо поморщилась. — Смердит… как в общепитовской забегаловке…
В цоколе колыхалась теплая луковая вонь. За кафельной стеной раздавался боевой лязг посуды и совиный хохот поварих.
— Просто на обед рассольник был, — встряла Маша, — не выветрилось еще.
— Просто на обед, — передразнила Горн, — помои варят… Что за народец?… За три недели обленились… А чего стараться? Старухи в маразме… и так все сожрут… Анкудинова совсем совесть потеряла… Разжалую к едрене фене!
— Полина Васильевна, напрасно вы так, — пробасила Маша. — Вкусный был рассольник, я сама пробовала, и зразы тоже вкусные…
— Нашлась, нашлась заступница… — не унималась Горн. — Спелись, кумушки… Не разлей вода… И Клаву еще… черти носят…
Я чувствовал, что брюзжание Горн напускное. Она явно нервничала, непонятно почему. Мне вдруг сделалось до того тревожно, и незримая ледяная рука взъерошила дыбом волосы на загривке.
