Наконец молодой римлянин выделил Плану из толпы и на какое-то мгновение задержал на ней взгляд. Раньше ей нравилось производить на мужчин такое впечатление. Кажется, его изумила её красота, и она подумала, что до сих пор выглядит как римлянка, а не как девушка из племени варваров. Затем он перевёл взгляд на других стоявших женщин, но ещё раз или два, словно невзначай, обернулся к ней. По-видимому, ему хотелось убедиться, что она ещё здесь.
Впервые после плена в душе Планы зажглась искра надежды.
И вот я, Ионас Алабанда, прибыл во дворец Аттилы. По римским меркам, он был скромен, но всё же величественнее, чем я ожидал. Я не знал, где смогу найти короля гуннов — в палатке, хижине или золотом дворце, но его основная или по крайней мере временная обитель оказалась чем-то средним между ними — деревянным зданием, украшенным мастерски выполненной резьбой. Мне стало ясно, что нынешние гунны находились на полпути от прежнего, кочевого образа жизни, к оседлому, а их город наглядно отражал этот неловкий переход. Юрты, повозки, деревянные хижины и плетеноглинобитные избы — все эти строения были беспорядочно разбросаны по равнине.
Я также обратил внимание на пристрастие гуннских воинов к золотым украшениям, умело и даже изящно сделанным уздечкам и сбруям, красивым сёдлам и серебряному оружию, отделанному драгоценными камнями. Шпоры и пряжки на их сапогах также были из чистого серебра, они носили шёлковые пояса, а украшения их женщин, как я теперь увидел, были ещё сложнее и изысканнее. Их ожерелья и затейливые ремешки надевались поверх вышитых платьев самых разных цветов. По пути я даже заметил пастушек, погонявших стада, в платьях с серебряным шитьём. Гуннские девушки заплетали волосы в косы, поднимали их и стягивали на лбу золотыми кольцами. Их открытые платья поддерживались на плечах золотыми пряжками в форме цикад, придававшими им сходство с королевами и принцессами. Концы ремешков спускались петлями и звенели у них на лодыжках. Короче говоря, гуннские женщины с головы до ног сверкали металлом и драгоценностями. У некоторых из них массивные ожерелья причудливо расширялись от шеи до груди, и этот плотный покров напоминал плетёные кольчуги.
С таким же искусством были выстроены деревянные здания для гуннской знати: древесину привозили из дальних краёв, брёвна и доски тщательно обстругивали и вырезали на них узоры. Однако дворец Аттилы был лучше всех — прямые колья ограды стояли вплотную, как половицы, а сторожевые башни со сложными балюстрадами словно хвастались перед приезжими своим совершенством.
Дворец походил на резную шкатулку с драгоценностями, и каждая отполированная доска в анфиладе его комнат и залов переливалась тёплым красным блеском. В тенистых портиках можно было отдохнуть, скрывшись от посторонних глаз. Вдоль стены тянулись многочисленные пристройки; через грязь и лужи проложили каменные дорожки, а жаровни, кладовые, погреба и колодцы образовали сложную линию защиты от внезапного нападения. Оконные решётки, концы балок на крышах и карнизы оживляли вырезанные фигурки животных, птиц и драконов.
Я уже был готов отдать должное гуннским мастерам, но Рустиций шёпотом пояснил:
— Это работа пленных германцев. Сами гунны ничего не строят. Они презирают созидательный труд и даже не могут испечь хлеб.
По словам Бигиласа, у Аттилы имелось ещё полдюжины подобных дворцов, стоявших на берегах других рек в долине Хунугури. Однако это здание считалось наиболее подходящим для приёмов и производило достойное впечатление на гостей короля. Огромный зал окружал подлесок флагштоков со знамёнами из конских волос. Все они были символами того или иного гуннского клана. И опять же каждый флагшток был увенчан черепом одного из наиболее благородных и любимых королевских коней.
Но вот высокие шесты с человеческими черепами вызвали у меня оторопь.
— Что это такое? — шепнул я.
— Побеждённые враги, — ответил Бигилас.
Эти черепа были посажены на острия копий, чтобы плоть могла гнить «естественно», день заднем. Основную часть уже склевали вороны, оставив одни кости да несколько клочков кожи и прядей волос, развевающихся на ветру.
Не менее страшным и жутким казались деформированные головы некоторых вполне живых гуннов. Сперва меня поразили лысые дети, и я решил, что это, должно быть, больные от рождения, полуидиоты. Их лбы казались вдвое больше обычных и словно спускались вниз к щекам и подбородку, отчего головы напоминали вершины гор. Вежливость не позволила мне сказать хоть слово об этом уродстве. Но вскоре я заметил такие же громадные лбы у взрослых воинов-мужчин и даже у гуннских женщин. Добавьте к подобному искажению пропорций смуглую кожу, тёмные волосы, ритуальные шрамы и узкие раскосые глаза — и зрелище испугает любого приезжего.
— Что случилось с этими бедными людьми? — спросил я Рустиция.
— Бедными? Да я ни на ком не видел столько золота.
— Я имею в виду их головы. Обычно от таких младенцев стараются избавиться.
Он засмеялся.
