Бывшая монашка перегнула пергамент и прижала его ко груди. Молча стояла с закрытыми глазами, спрятавшись в тени большого каштана, росшего за церковью. Вытерла платком горькие слезинки и вздохнула скорбно. Стала прятать письмо под платьем.
— От него? — вдруг раздался голос.
Настя вздрогнула и рванулась прочь.
— Это я, Меланья, ты не бойся.
У гречанки камень упал с души, и она повернулась медленно.
— Фу-х, как ты меня напугать... Вся душа уйти в пятки...
— Господи, когда ты научишься говорить правильно! Ну, неважно. У меня к тебе дело.
После замужества Найдёна похорошела. Стала ярче, женственнее, смелее. Говорила с воркующим звуком «р» — низким, грудным, турманным.
— Слушать... слушаю тебя, — и, сложив руки за спиной, Настя прислонилась к деревянной стене.
— У тебя тайна, и у меня тайна, так что можем быть друг другу полезны, — сводная сестра Варяжко чуть ли не навалилась на жену Ярополка грудью. — Я найду у Мстиши и отдам тебе первое письмо Милонега. А за это ты передашь через Трифона записку Феофилу.
— Для чего? — не взяла в толк непосредственная гречанка.
— Я к нему присохла. Он такой кучерявенький, как и Милонег.
— Но ведь это грех...
— Не больший грех, чем считаться женой язычника. И потом — я жду от Мстислава ребёнка. Значит, можно пошалить, не страшась последствий.
— Люта не бояться? Он узнает — убьёт!
— Мстиша едет в леса охотиться, и его не будет несколько дней. Всё, Настёна, продумано, и комар носа не подточит.
Дочка Феофано кивнула:
— Я могу передать записку. Если принести мне его письмо.
— Значит, договорились. Встретимся в субботу, после заутрени, в этом самом месте.
— Да, прощай!
Между тем Лют готовился на охоту. Делал он это по нескольким причинам. После скандала с Ярополком отношения их заметно ухудшились, князь не поручал Мстиславу ни судебных дел, ни контроль за сбором полюдья. Вся работа сводилась к патрулированию города и окрестностей и к проверке городских укреплений. Это отнимало времени немного, и боярин мучился от безделья. На охоте он хотел немного развеяться. Во-вторых, сыну Мстислава от первого брака с Белянкой — Тучко — стукнуло двенадцать, и отец решил взяться за военное воспитание отпрыска. Парень был в восторге. Он разгуливал по хоромам с луком, целился в холопов и кричал, что убьёт в лесу вепря или медведя. В-третьих, Люту давно хотелось выбраться в Древлянскую землю, раньше принадлежавшую им, Клерконичам, а теперь перешедшую в вотчину Олегу. Пострелять, покуражиться на чужих угодьях и тем самым натянуть нос наследнику Святослава. При хороших отношениях с Ярополком заниматься этим он считал неловким. А теперь, во время раздора, совесть уже не мучила.
Поскакали в пятницу утром. Вместе с ними увязался Варяжко, сын купца Иоанна и приятель Тучко. Да и в свите — восемь человек, так что в общей сложности было
К вечеру приехали в город Малин, названный по имени князя Мала, первый от Киева на Древлянской земле. Здесь располагался погост — место, куда свозилась дань со всей вотчины. (Князь или вирник объезжал во время полюдья именно погосты, собирал дары, требовал надбавки, если было меньше, чем наказывалось уставом). На погосте заночевали, а с утра отправились на охоту.
Мальчики стреляли из лука, радостно визжа, если попадали в намеченные деревья. Но Мстислав Свенельдич их игру пресёк, попеняв ребятам, что они распугивают зверьё. Наконец провожатый, взятый ими в Малине, поднял палец кверху, прислушавшись. И сказал торжественно:
— Где-то рядом ходит сохатый. Сучья задевает рогами.
Соблюдая предосторожности, поскакали в указанном направлении. И действительно, вскоре из ветвей вылезла лосиная морда — рыжая, губастая. Лось, почуяв недоброе, бросился бежать, но упал на одно колено, раненный топориком, брошенным Мстиславом. Тут же четвероногое было изрешечено стрелами. А добил его один из охранников, треснув по голове палицей с острыми шипами.
— Я попал ему в глаз! — радовался Тучко.
— Это я попал ему в глаз, а ты промахнулся, — возражал Варяжко.
— Если б не боярин, то сохатый бы ушёл невредимый, — льстиво заметил провожатый.
Тушу освежевали, шкуру развесили на деревья для просушки, сердце, печень, почки и желудок бросили в котёл для охотничьего супа, а разделанное мясо стали жарить над костром. Сели на ковёр, расстеленный на земле, разложили привезённые с собой овощи и хлеб, принялись разливать из мехов вино. В этот-то момент на поляну и выехал воевода Путята, правая рука князя Олега, посланный Святославом вместе с сыном в Овруч. Рядом с Путягой ехали четыре дружинника.
— Мир тебе, Ушатич! — крикнул ему Мстислав и приветственно поднял руку. — Мы свалили сохатого и решили закусить его мясом. Если не побрезгуешь — присоединяйся. Раздели с нами охотничью трапезу.
Воевода не поздоровался и сказал без должного на то пиетета:
— А какого лешего вы свалили сохатого в вотчине Олега? Или ты забыл, что Древлянская земля — больше не Клерконичей?
