Занимательные, увлекательные и, конечно же, выдуманные истории о трёх лучших друзьях – Ньютоне, Гоголе и Вольтере.На страницах этой книги великий учёный сэр Исаак Ньютон – капитан пиратского судна, дуэлянт и изобретатель самогонного аппарата, Николай Васильевич притворяется младшим научным сотрудником, а Вольтер ловко рубит ливерную колбасу казачьей шашкой.Их мир полон необычайных приключений, безудержного кутежа и настоящей мужской дружбы.А вы знаете, в чём смысл борща и как избавиться от налетевшего на душу коршуна грусти? Ответы на эти и другие насущные вопросы перед вами, нужно только прочесть.
Миг счасть
я
Ньютон, как известно, терпеть не мог Аристотеля (которого ещё некоторые называют Леонардо да Винчи). Потому что этот субъект открыл прямо всё, а Ньютон только всё остальное.
Например, Ньютон открыл комплекс неполноценности и тут же стал его всесторонне использовать. И до того он захандрил, что даже когда на рыбалке плевал на червя, тот и не думал извиваться, как полагается порядочному земляному обитателю.
Внезапно появился слух и пошёл по миру. Говорят, этот слух создал сам Ньютон, потому что, а кто ещё? Шёл этот слух, шёл себе спокойно, пока не добрёл до города под названием Нежин. А там его уж Гоголь перехватил, чаем стал напаивать и говорит:
– Толкуют, что я второй том мёртвых душ сжёг.
А слух (которого, кстати, звали Акимом, потому что так и его батюшку звали, и деда. У них в семье вообще сколько памяти хватает все по мужской линии Акимы Акимычи. Прямо хохма) спрашивает:
– Кто?
А Гоголь отвечает:
– Я.
Не клеился у них разговор, в общем. Так Аким Акимыч и не понял, почему это Гоголь Николай именно Васильевич, а не Николаевич. Ну, что сказать, скудного ума попался слух. Где-то Ньютон всё таки недоробатывал, хотя и был величайшим учёным.
– Ладно, – говорит слух, – я чего брожу-то. Там Ньютону плохо, захандрил совсем. Даже стал утверждать, что он не самый великий учёный, представляете.
А Гоголь, надо сказать, он был величина в своё время. У него авторитет был непреракаемый. Ведь Гоголь, ни много ни мало, тоже кое-чего изобрёл. Поговаривают даже, что он целую Украину выдумал. А до него, мол, там вообще была пустота. Максимум слепень корову укусит и всё.
Поехал Николай Васильевич тогда к Ньютону, а того дома нету. Оказалось, учёный переехал в пучину отчаяния и оттуда и носа не кажет.
– Пучина, конечно, это хорошо, это здорово, – думает Гоголь, – да вот только отчаяние ни к селу ни к городу.
Решил Гоголь не сдаваться и во что бы то ни стало вытянуть Ньютона из берлоги самобичевания на свежий воздух самоуважения.
Подошёл к пучине, стучится в нечто, напоминающее дверь только если представить, что дверь выглядит как смесь улитки с туманом.
Стук. Тишина. Стук. Тишина. Сильный стук. Сильная тишина.
А Гоголь решил не сдаваться, поэтому достучался таки. Тут из пучины голос дребезжащий, как трамвай на повороте. И очень этот трамвай недоволен, что его на повороте побеспокоили.
Николай Василич орёт:
–Месье Ньютон тут живёт? Есть задача для самого великого учёного, нужна его помощь.
А у Ньютона сердце доброе, да и характер наполовину из велюра, а на две трети из пера гагары. Ох и натерпелся он с этими материалами, но это в другой раз, история длинная, метров 700 примерно.
– Ладно, – отвечает Ньютон, – ближнему помогать – себя уважать. Вот, кстати, придумал пословицу, дарю. Можешь, записать, мил человек.
– Пойдём только отсюда, – говорит Гоголь, – я эту сырость пучинную на дух не переношу.
Нежданно-негаданно они очутились у Ньютона дома. По пути, правда, пришлось заглянуть то в кабак, то в харчевню, то в ресторан, то в паб, то в бар, то в шашлычную, то в гастроном, то в рюмочную, то в… в общем, заглянули в пару мест, что называется. После такого они совсем подружились и не называли друг друга не иначе как Колюнчик и Исянчик.
Надо сказать, Гоголь ещё на всякий случай быстренько вернулся к пучине отчаяния и всю её ножницами разрезал на лоскуты. А лоскуты положи в карманы. А карманы выбросил в реку. А реку выпили птицы. А птиц съели дикие лошади. Что там дальше было, можно только догадываться, достоверно уже не скажешь. Но только ясно, что Гоголь избавился от пучины отчаяния навсегда. По крайней мере, от конкретно этой пучины.
– Колюнчик, – говорит Ньютон после того, как они выкурили по трубочке и набивали по следующей, – ты чего хотел-то?
– Да вот, Исянчик, – отвечает Гоголь, затягиваясь ароматным табаком «Казбек», – есть задача. Мне к фамилии нужно придумать такую рифму, чтобы она на языке чувствовалась. Чтоб её во рту перекатывать можно было. Чтоб она была выпуклая и овальная, с отливом из золота и пахла свежей черемшой.
– Задача ясна, – сказал тогда Ньютон крылатую фразу, которую сам только что придумал, – дай мне времени немного. Примерно один килограмм, или три упаковки, или сто шагов взад-вперёд, или вот когда после парилки холодного пивка глотаешь, глотаешь, глотаешь… Дай мне, Колюнчик, один миг счастья, и будет тебе ответ.
Ньютон, на что великий учёный, так ещё и человек честный оказался, не обманул. Гоголь даже по своему секундомеру засёк и точно, ровно миг счастья прошёл, ни больше, ни меньше.
Вот, как Исаак Ньютон решил задачу:
Гоголь – щёголь,
Гоголь – соболь,
Гоголь – Чернобыль,
Гоголь – оглобель,
Гоголь – поодаль,
И, наконец, Гоголь – моголь!
Николай Васильевич все варианты по нёбу катал, сквозь зубы пропускал, изображая из себя настоящего дегустатора.
