– Знаешь, некоторые мечты не сбываются.
Я посмотрел на нее вопросительно.
– Я всегда мечтала встретиться с Майклом Джексоном. Я знала, что это однажды случится. Верила. Должно же быть что-то хорошее.
Не сбываются? Это мы посмотрим.
Я сжал ее загривок, придвинул. Глаза ее потемнели. Я прижал верткое лицо к губам. Бриллиантик в ухе тихо звякнул о мои зубы.
А потом вогнал так, что она сразу перестала ерепениться.
Лава и мякоть.
Лицо у нее было такое, будто я в нее финку всадил – удивление и восторг. Глаза задрожали, заблестели, и веки покрыли их. Попросила только не торопиться.
А потом ко мне все приблизилось.
И отдалилось.
И подернулось туманом.
И вновь обрело резкость.
А она разбросалась вся, а лицо спрятала.
Я натянул болтавшиеся на одной ноге джинсы и вышел.
И сразу вернулся.
– Я люблю тебя, – сказал я и окончательно покинул помещение.
Букет на этот раз оставил.
Вдали громыхала ушедшая гроза, небесные грузовики ссыпали булыжники. Мокрые кусты клонились набрякшими цветами к земле. Казалось, они сейчас возьмут да и отряхнутся, как искупавшиеся собаки. Разум дурманили запахи жвачки и холодного компота. В каждом закоулке, под каждым кустом собралась тьма. Хотелось плакать, смеяться и бежать куда-то. Хотелось перестать быть человеком, оставить одежду, ключи, мобильник, раствориться в запахе цветов, скамеек и мокрой коры, превратиться в напитавшуюся влагой старую кирпичную стену, в железную крышу, в черную землю, в блеск на мокрых камнях. Легкими шагами я спустился к мосту.
Вскарабкался на каменную тумбу с цифрой «1907», поглядел вниз. Черная река уходила вперед мерцающим хвостом. Справа наползал парк, слева выстроились дома. Впереди, над самым центром, как бы огонь, как бы заря.
В кармане зазвонило. Природа в истоме смотрела на меня из-под вуали первой листвы.
Телефон звонил и звонил. Зелень, дома и заря колыхались в черной воде. Что я тут делаю? Боюсь, время меня обманет, проживу жизнь и пропущу все самое важное. В одном уверен – Майкла Джексона я точно однажды повстречаю.
Звук оборвался.
Я постоял еще, зажмурился и прыгнул в зелень, дома и зарю. Зелень, дома и заря разлетелись брызгами, долбанули в ноздри, забили уши, задрали веки, брызнули в рот. Стало смешно и грустно, и, выныривая из мира русалок и рыб-мутантов, я смеялся и плакал, как эмо.
Вот бы сейчас позвонила жена, спросила, где я и когда буду. Но телефон намок. И надо выбираться, пока Царь Морской не позвонил.
Выплюнув зелень, дома и зарю, я стал грести к ступенькам набережной.
– Лишнего пригласительного не найдется? – бросился наперерез старик в кроличьей шапке.
– У меня только один.
Старик покорно отступил. Припорошенный, перед тяжелыми бронзовыми дверьми, асфальт чернел следами обуви. Я потянул створку, прошел. Так деловито, не теряя достоинства, не глазея по сторонам, торопятся те, у кого есть именной пригласительный. Швейцары, увидев плотную тисненую бумажку, расступились.
Две гардеробщицы перебирали имена знаменитостей, скинувших здесь пальто и шубы. Дирижер явился, артист – вот он, только известного писателя-сатирика никак не могли досчитаться.
– Может, не пришел? – отчаялась одна.
– Пришел, пришел, он каждый год приходит, – настаивала ее собеседница.
– Он всегда у директора раздевается, – веско произнесла третья гардеробщица, выждавшая критического момента спора, чтобы поднять свой авторитет демонстрацией тайного знания.
Мельком, стараясь не выдать самолюбования, на ходу кося глазом, я оглядел свое отражение в зеркальной стене и легко взбежал по роскошной мраморной лестнице, что в свете тысячеваттной люстры переливалась терракотой, ржавчиной и рубином с золотыми искрами. Взлетел на самый верх, где из высоких, до потолка, резных дверей зала с колоннами доносился гомон публики.
В зале происходило вручение премии, учрежденной французским фондом содействия культуре за пределами великой Франции. Среди лауреатов мой отец, литературный переводчик, которого следовало поздравить. Кроме того, я планировал закусить на фуршете. Угощение обещало быть утонченным и разнообразным, но не обильным. Все-таки французы.
Просторный зал ослепил. Свет лился из ламп, искрился в хрустале люстр, вихрился в бронзовых завитках капителей, тонул в крыльях ангелов, облепивших нежно-голубой портик. Свет летел на диковинные цветы, распускающиеся на своде, и, одурманенный, свергался вниз, на плеши и прически гостей. Многовато, прямо скажем, этого света. Я люблю полумрак.
