Выйдя на станции «Голицыно», я скоро нашел место, где, по официальной версии, закопана раздвоившаяся полковница. Побродив среди нескольких заросших мхом камней, с трудом разбирая высеченные на них слова, я обнаружил пять-шесть почтенных граждан и умершего в малолетстве брата Пушкина. Полковницы не было. В эпоху великих свершений в нашем городе передвигали целые дома. Может, кому-то взбрело в голову перетащить и могильный памятник Харитиньи Козловой? На манер триумфальной арки или купеческого дворца с Тверской.
В местном музее о Козловой ничего не слышали, а одна служительница, особенно бойкая, так расстроилась из-за собственной и всеобщей некомпетентности, что предложила мне подняться в бельведер – оттуда открывается прекрасный вид. Не успел я согласиться, как уже ступал по скрипучей лестнице.
Пол в бельведере был усыпан дохлыми мухами, а стекла не по-усадебному закрывали вертикальные жалюзи. Я раздвинул пальцами полоски в одну сторону – река, раздвинул в другую – аллея, раздвинул в третью – церковь и могильные камни. Служительница потянула шнур, полоски повернулись, и везде сделался пасмурный свет.
Отец моей желтоглазой возлюбленной, как позже выяснилось, был каким-то некрупным, но деловитым чиновником. Через несколько лет после нашей размолвки он вышел в отставку и со всей семьей перебрался в другую страну. Поговаривали, что возбуждено дело о хищениях, которое, впрочем, вскоре закрыли. Мы с желтоглазой надолго потеряли друг друга из вида, но спустя десять лет бурное развитие социальных сетей привело к тому, что она меня разыскала, написала и сообщила, что скоро окажется в Москве и не прочь повидаться.
Мы встретились на одной из подземных станций возле какой-то гранитной формы. Кажется, у колонны со скульптурой. Или у арки с вазой. Выбрались на поверхность – повсюду гранитные ступени среди гранитных стен, гранитные мостовые и гранитные головы. Уж не размножилось ли надгробие полковницы, чтобы заполнить собой весь город? Мы зашли в ближайший бар и заказали по рюмке. Рассмотрев друг друга, мы пустились в расспросы и рассказы. У той уже двое деток, ждет третьего, и все от разных, у того онкология, как же так, еще нет и сорока, а этот в розыске – впутался в политику. Родители здоровы, брат стал фотографом. Список общих знакомых быстро иссяк, наступило затишье. И тогда я вспомнил про обморок и рассказал, что с тех пор полюбил чередовать поцелуи с пощечинами. Она откинулась на своем стуле, и желтый в ее глазах стал токсичным.
– Понимаешь ли, в чем дело…
Оказывается, она притворялась. Ей вдруг приспичило грохнуться как попало, чтоб подхватили, чтоб приводили в сознание.
Я смотрел на нее и почему-то не чувствовал себя обманутым. Курить, в нарушение федерального закона, не захотелось. Даже новую рюмку не заказал. Вместо этого я взял ее за волосы, притянул к себе и поцеловал. И ударил по щеке.
Желтые глаза вспыхнули. Мы все-таки выпили еще, и я ударил ее снова. И мы опять поцеловались. Так вечер и пролетел: я бил ее по лицу и целовал, бил и целовал.
Из бельведера я увидел, как к церкви подошла группа туристов. Среди них выделялась парочка обнимающихся подростков. Им рассказывали, что при советской власти кладбище снесли, а камни пустили на тротуарные бордюры. Только изваяние маленького Пушкина пощадили, а редкие сохранившиеся надгробия расставлены заново в случайном порядке уже в наше время. Парочка обнималась. Он вынул наушник из своего уха и вложил в ее. Я отошел от жалюзи и, стараясь не наступать на мух, начал спускаться.
Выхожу из ресторана и слышу: «Твоя кровь нужна детям!»
Какое этому латиносу дело до моей крови?
– Каждый донор получает билет в кино! – Пацан с желтым лицом и тонкими усишками погонщика мулов – подражатель Кларку Гейблу, – улыбался, протягивая рекламные пригласительные.
Я взял один.
«Миллионы ребятишек по всему миру нуждаются в переливании крови! Ты можешь помочь прямо сейчас!»
Снизу вверх в глаза мне смотрел большеголовый африканский мальчик-вампир, жаждущий крови. Или девочка. Не разберешь. Но пронимает. Так фотографируют котиков для душещипательных календарей. Взгляд бездонный. Мольба. Странно, что календари только с котиками выпускают, календари с черными малышами разлетались бы не хуже. Домохозяйки расхватывали бы для кухонных стен.
Ливень осадил жару, попугаи кричали в деревьях, а в уголках под бордюрами еще сверкала влага, как в глазах девчонки после любви.
Девчонки, кстати, были повсюду, надели свои платьица и шортики и выскочили из домов, кто с великом, кто со скейтом, а кто с одной сумочкой. Девчонки заполнили улицы, повсюду развевались их волосы, поблескивали плечи, подрагивали груди. Девчонки были особенно свежи, ливень смыл с них усталость, сон и пляжный песок.
