Сумрачная поднималась Анна Анисимовна по крылечку. Но вошла в горницу, увидела на столе зашумевший самовар, прибранные аккуратно кровать и диван, Настю в пестром халатике, стоя расчесывающую волосы перед зеркалом на дверце шифоньера, и глаза у нее подобрели, складки у уголков рта разгладились.
— Чё в эдакую рань поднялась-то? — спросила певуче. — Поспала бы ишо пару часиков. Выйдем опосля обеда, и то будет хорошо.
Настя, уже освоившаяся в избе, привыкшая вставать почти одновременно с хозяйкой, улыбнулась весело, сгоняя с лица следы недавних затаенных дум.
— Выспалась я, тетя Аня. На время не смотрите, оно быстро пробежит. А вам в дорогу собираться…
Котенок Мишка, выросший, с гладкими боками, подпрыгнул у Настиных ног, как бы подтверждая ее слова и торопя тоже. Теперь, на время отсутствия хозяйки, котенок переходил на жительство в школьную комнату и, видимо, почуяв это, не отходил от заведующей школой, всячески старался понравиться ей.
Насте еще хотелось постоять у зеркала, но постеснялась хозяйки, отошла с расческой в руке к окну.
— А и верно, надобно спешить, — сказала Анна Анисимовна, довольная и рассудительностью Насти, и тем, что она успела в горнице прибрать, самовар вскипятить и себя в порядок привести. — Хлопот перед дорогой шибко много.
Попив чаю, Анна Анисимовна и Настя вышли в огород. Вдвоем споро работалось. Самые сочные и ровные из собранных с грядок огурцов сложили в плетенку — для Степана. Другие высыпали в дубовую кадку — на засол. А оставшуюся мелочь укрыли лопушиными листьями — от глаз ребятни и на случай заморозков.
Потом наводили порядок во дворе. Поставили к стене деревянное козлы и распиленные чурбаки, смахнули жесткой березовой метлой с земли опил и щепки. Анна Анисимовна поводила железными вилами у хлева, подбирая выпавшие клочья сухого, с земляничными листьями, разнотравья. Кинула собранное наверх, туда, где над жердяной площадкой громоздилось сложенное недавно запашистое сено. Было нынче его порядком. Воз целый дали из бригады за ее и Степанову работу на покосе, еще с полвоза Анна Анисимовна накосила сама, не спросясь, в овражках. «Прикуплю ишо немножко у марьяновских да соломки у Семеныча попрошу, и можно зимовать», — подумала успокоенно.
В избе, глядя на висевшие на гвоздях ватную телогрейку, плащ с косыми карманами и серое демисезонное пальто, Анна Анисимовна постояла в раздумье, обхватив рукой подбородок: «Брать лопотину али нет? Возьму! Вдруг похолодает, к осени ить времечко идет».
Когда Анна Анисимовна и Настя вышли на улицу, был полдень.
— Ты уж присматривай тута за хозяйством, хорошенько присматривай.
Сказав так, Анна Анисимовна поглядела на солнце среди редких белесых облаков, налитое, искристое, но предвещавшее скорую осень, на пустынную, безучастную к ней Марьяновку и напоследок — на занавешенные окна своей избы, которая за многие годы еще ни на одну ночь не оставалась беспризорной.
Вздохнула: жаль, нет собаки, чтобы стеречь двор. Приводила она как-то со станции рыжего голодного пса, но недолго пожил пес у нее. Наевшись, начал метаться и скулить, силился сбросить цепь и ошейник. А однажды, когда Анна Анисимовна проходила мимо к хлеву, хватанул ее за ногу. Хорошо еще, в сапогах она была, а то бы не миновать больницы. Разозлившись, она ударила пса черенком лопаты по хребтине. Лопатой же отковырнула гвоздь, державший цепь. Пес стрелой вылетел из ворот и помчался на станцию… Теперь, вспомнив об этом, Анна Анисимовна подосадовала на себя: зря погорячилась, свыкся бы пес постепенно.
Изба и школа остались позади, и Анну Анисимовну уже забеспокоило другое, предстоящее:
— Слезу в Москве с поезда, найдет меня Степка али нет?
Настя прежде уже объясняла подробно, как быть в таких случаях. Но Анне Анисимовне снова захотелось послушать ее советов.
— А вы, как купите билет, телеграмму ему дайте, — ответила Настя охотно. — Сообщите номер поезда и вагона. Он вас встретит.
— Ладно, эдак и сделаю.
Повеселевшая, Анна Анисимовна начала сыпать и сыпать скороговоркой, то и дело оборачиваясь к Насте:
— Накажу Степке: пущай и в театр меня сводит, и метро покажет. И туда с им сходим, где Ленин покоится. Только суеты городской побаиваюсь. Степка баял: больно уж народу в Москве много, и все бегут, очертя голову, будто на пожар… Хотя… чё пугаться-то, пешком не буду ходить, сын на легковушке обещался возить…
Настя пошла с плетенкой, наполненной огурцами, впереди. Была она, как и тогда, в день проводов Степана, в белой кофточке и темной юбке. Шагала легко, словно туфли у нее пружинили. И ямочки на Настиных щеках играли вовсю.
Анна Анисимовна, помолчав, вздохнула: чему радуется учительница? Вроде бы Степан не зовет ее в Москву…
Впереди до самой железнодорожной насыпи тянулось пшеничное поле. Кружили по нему, покачивая красными боками, комбайны. Большая часть пшеницы уже была убрана, на исполосованной широкими резиновыми колесами стерне хороводами сошлись желтые соломенные копны.
