От Ксении Фроловой ушел муж, и все пошло наперекосяк. Пытаясь устроить свою личную жизнь, она постоянно попадает в трагикомичные ситуации, и лишь через несколько лет встречает свою любовь. Но увы, эти отношения сильно отличаются от привычной классической истории. Стоило ли так долго искать?
Если жизнь активно предлагает тебе откушать хорошую порцию дерьма, ты, конечно, можешь её и сожрать. С голодухи-то. Или по привычке. А можешь отказаться и поистязать себя голодом. Пока не найдёшь то, что по крайней мере не воняет.
И если ты постоянно покорно заглатываешь странную коричневую субстанцию, не надо винить в этом судьбу и плохую карму, доставшуюся тебе в наследство от дедушки-негодяя, который пиратствовал в Карибском море и вешал на рее пленников.
Просто устрой себе разгрузочный день.
Или год.
Или даже больше.
И внимательно следи, что ты кладёшь себе в рот.
Чтобы потом не удивляться странному дурному послевкусию.
«Не плачь, Алиса-а-а-а,
ты стала взрослой,
праздник наступил, и тебе уже шешнадцать ле-е-ет…»
Радио поёт, и я пою.
Шаляпинским таким басом. Это я умею. Глотка у меня лужёная. А вообще-то я мало что умею. Путного, имеется в виду.
В общем, пою и орудую шваброй, выгребая из-под дивана поочерёдно две карамельки, резиновую курицу, обгрызанную сушку и идиотскую детскую книжку «Марина и машина».
Хорошо Алисе. (Ну, хоть кому-то хорошо. И то дело.)
Праздник у неё наступил… (У меня тоже. День половой тряпки. Алиса, я в тебе чую родственную душу.)
Взрослой она стала… (Ну, это у всех по-разному бывает, детка. У кого-то День половой тряпки, у кого-то — День половой жизни.)
А я — не Алиса, и с праздником меня явно прокатили, и лет мне двадцать, но последние два месяца я почему-то ощущаю себя подозрительно взрослой, и с половой жизнью это никак не связано?
Роковое предчувствие? Интуиция?
А вот и нет. Все гораздо прозаичнее. Только песен об этом никто и никогда не напишет.
От меня муж ушёл. Сдриснул, господи прости. Как водится, по большой любви. Не ко мне, само собой.
А мне оставил на память двухлетнего сына. Единственное, что не забрал. Наверное, учёл, что сей предмет принадлежит ему только наполовину и требует пропитания, памперсов и всего прочего дорогостоящего.
Муж — он ведь не дурак, его не в сарае пальцем делали. Ему-то всяко виднее.
Вот и остались мы с Андрюшкой вдвоём.
Прям какой-то терем-теремок, блин.
«Терем-теремок, кто в тереме живёт?»
«Я, Ксюшка-квакушка, Андрюшка-мусор-с-пола-пожирушка (шлёп по рукам), и больше никого. Что надо? Ничего? Ну и шагай себе дальше, по тихой грусти!»
И что это я такая нервная стала вдруг? Ну, с кем не бывает-то? Ну, ушёл он…
«И пусть кана-а-ает!»
Ага. А все равно обидно.
«… И стучит в окно взрослой жизни первый твой рассвет!» — радостно и многообещающе допело радио и было выключено моей недрогнувшей рукой.
Издевательство в чистом виде. Над бедной моей душонкой.
— Где папа? — завёл привычную шарманку Дюша.
— В пиз… В командировке папа, — так же привычно начала, привычно осеклась и привычно закончила мама.
Теперь — мама-одиночка.
— Где? — не унимался сын. Что поделаешь — он очень любопытен для своих двух лет. Неровен час, в меня пошёл. Тьфу-тьфу-тьфу, боже упаси.
— Да хрен его знает где. В далёкой-далёкой командировке. Там, где медведи живут, котики морские, снежные человеки и, надеюсь, людоеды.
Отвечаю на автомате, а сама думы думаю. Все это, конечно, хорошо. Вернее, все это очень нехорошо, но ещё хуже то, что жить нам на что-то надо, а папа наш томатным спонсором быть не пожелал.
Работа нужна. Срочно. Работа-работа-работа. А что я умею?
Умею я мало чего, если честно. Первое: могу языком молоть без перерыва. Только кому это надо? Пою вот ещё. Басом шаляпинским. Это многих нервирует. Денег мне за это не дадут, я прям чувствую. Что ещё? Последний год работаю в детской театральной студии художественным руководителем. За шестьсот девяносто пять рублей в месяц. Это три килограмма колбасы. А ещё работала в магазине когда-то. Апельсины-мандарины продавала.
И ананас.
О, этот ананас… (закатываю глаза и пускаю скупую слезу). Он был один, этот ананас. Красивый такой. Шершавый. Я его от пыли тряпкой протирала иногда. Ананас покупали каждый день. По нескольку раз. И всегда дарили мне. А я смущённо улыбалась, напускала в глаза грусти и нечаянной радости и ставила его обратно на полку. И продавала через пять минут заново. Ананас этот в прямом смысле меня кормил. Что там зарплата, которую я всегда получала лишь наполовину из-за постоянных недостач в своём овощном отделе…
Ананас — вот это мощь. Вот это — сила.
Но какая-то определённо отвратительная тётка однажды купила его насовсем. На кой ей сдался мой ананас? Лучше б шапку новую себе купила.
Я проводила её полным тоски взглядом. Суровый директор магазина дядя Рамиз больше не привезёт мне чудо-фрукт. По крайней мере, в ближайшие пару месяцев. Это означало крах моего ананасного бизнеса.
А теперь в магазин я пойти работать не могу. Потому что пришла пора отдавать Андрюшу в ясли. Отводить его туда к восьми утра и забирать после обеда, в час дня. Ну, по первости-то. И он там наверняка разживётся свинкой, краснухой, ветрянкой и прочей эпидерсией. А продавец, который работает четыре часа в день и с большими перерывами, никому не нужен.
