– Много, – кивает Маруська. – Щас мама покричит немножко, совсем как раненая, а потом все-таки пойдет в дом и принесет нам кусочек бинтика. И мы все будем учиться. Я когда-то курсы первой помощи окончила и так хорошо усвоила материал, что до сих пор могу хоть забинтовать, хоть лубок наложить, хоть закрытый массаж сердца произвести. Вот!
– А как это – лубок наложить? – Любопытное дитё через образовавшуюся дырку в куклиной ноге пытается заглянуть внутрь, наверное, чтобы увидеть все прочие внутренности.
– Ну это типа гипс, когда чего-нибудь ломают. Руку, например. В руках у нас что? Кости, – сама себе отвечает моя подруга, увлекшаяся игрой в неотложную медицинскую помощь. – А когда кости ломаются, это очень больно.
Маруська поднимает с земли толстую ветку и р-раз! – с треском ломает ее пополам.
– Видишь? – демонстрирует она Женьке острые деревянные концы. – Так и кость внутри руки ломается, – просвещает она. – А чтобы она хорошо срослась, кости нужно что? Правильно совместить!
Моя неугомонная подруга пытается сложить половинки ветки в одно целое, но у нее это плохо получается. Тогда она тащит весь этот мусор прямо в кухню, где, как она знает, у меня хранится аптечка и можно разжиться бинтом, пластырем и даже маленькой клизмой. По пути Маруська увлеченно высматривает другие подручные средства, а заинтригованная Женька восторженно прыгает следом, волоча Эмму или Эльзу ампутированной конечностью прямо по земле. Сепсис несчастному пупсу при такой антисанитарии точно гарантирован – но я не вмешиваюсь. У моей лучшей подруги женские проблемы, а ребенка она хотела страстно, особенно от второго мужа. Куда только Маруська не ездила – и к врачам, и к шарлатанам, и даже по монастырям. Пока ничего не помогло, и поэтому она при каждом удобном случае сюсюкает с Женькой. Впрочем, слово «сюсюкает» плохо описывает отношения моей подруги с моей же дочерью – скорее, они общаются на равных. У меня не всегда так получается, и я иногда завидую Маруськиному таланту. Мне частенько элементарно не хватает терпения, я срываюсь, кричу и даже шлепаю ее… иной раз. Даже когда проступок того не стоит. Вот так и сейчас: прям руки чесались отшлепать ее за куклу – а зачем? Ну, изуродовала она дорогого пупса, ну и что? Мир от этого не обрушился! Я вот тоже много чего в своей жизни испортила… например, отношения с Женькиным отцом. Правда, он был тот еще фрукт – но ради нее можно было бы и потерпеть… Или нельзя? Во всяком случае, с Маруськой моей дочери сейчас куда интереснее, чем с моим бывшим. У того терпения было еще меньше, да и вообще ребенком он почти не интересовался.
– Во-о-от, а теперь берем пару щепочек, и вот та-а-ак… аккуратненько… приматываем! И конечность зафиксирована.
Пока я пребывала в плену у невеселых мыслей, Маруська, не найдя в аптечке ничего подходящего, стащила в прихожке мой веселенький шарфик и обмотала им конструкцию из ветки и двух, скажем прямо, не совсем чистых картонок, подобранных тут же, в кухне.
– Все, закрываем полковой лазарет! – командую я. – Расходные материалы на место. Кстати, это мой шарф, и я его еще надеваю, – с упреком говорю я, но, увидев, как сияют Маруськины глаза от общения с Женькой, машу рукой: – Ладно… делайте что хотите.
– В следующий раз я бинтик из дому принесу, – обещает моя подруга. – И книжку по первой помощи. С картинками!
– Сейчас! Сейчас пойдем!
Женька подпрыгивает и повисает на Маруське, обхватив ее руками и ногами. Я немного завидую, и в моем голосе проскальзывают ревнивые нотки:
– Женя, оставь тетю Марусю в покое! Никуда вы не пойдете. Мы сейчас все вместе кукурузу есть будем. С помидорами.
– А из помидор-рного сока мы сделаем кр-р-ровь! – плотоядно рычит Маруська. – Когда отрезают руки-ноги, кр-ровь просто так и хлещет!
– Да ну вас совсем с вашими глупостями! – Я сержусь уже всерьез. – Мало нам своих неприятностей, так вы еще помидорной крови захотели! Вот дам вам мясорубку, будете ее вертеть до вечера, томат варить и в банки закатывать.
– Не, – Маруська отрицательно мотает головой. – Мы так не договаривались! Мы по врачебной части, а томат варить – это пусть дежурный по кухне.
– Да? – едко осведомляюсь я. – Дежурный, говоришь? Вечный дежурный? А вы потом трескать, да?
– Ну зачем же трескать? Мы культурненько употребим… и даже руки перед едой помоем. Правда, Жень?
Женька измазана фломастерной зеленкой, землей, соседской шелковицей, ржавчиной от старой ножовки так, что и в корыте не отмоешь. Но лишь только я открываю рот, чтобы сказать ей, какая она поросятина, меня вдруг охватывает сразу несколько чувств: я ощущаю, как нестерпимо, невозможно люблю ее и как боюсь потерять – так же невозможно и нестерпимо. Я не хочу все это озвучивать – но Маруська, такая же невероятно впечатлительная от природы, тут же обо всем догадывается. Иначе зачем бы она крепко-крепко обняла меня, Женьку да и бывшую Эмму тоже?
