Билет в Зазеркалье полностью

— И по случаю твоего, дорогая моя Нинка, круглого дня рождения разреши тебе презентовать вот это!

Геннадий указал на конверт, и Инна, ничего не понимая, подошла к нему, частично сорвала блестящую фольгу с одной стороны — с другой фольга отчего-то не удалялась.

Под ней скрывался гигантский банковский чек.

— Не будем говорить, дорогая, сколько тебе исполнилось! Однако если каждый год твоей жизни помножить на десять, то это и будет та самая сумма, которую я преподношу тебе в подарок! Причем в тысячах. И не рублей — евро!

И муж под барабанную дробь сорвал фольгу с чека с другой стороны.

Появилась огромная, выведенная красными чернилами цифра: «500.000 €».

— Пятьсот тысяч евро! Полмиллиона! — заявил супруг, и гости снова зааплодировали, а Инна уловила, как многие, очень даже многие, дамы с укоризной посмотрели на своих спутников.

— Нинка, спасибо тебе за все! — произнес муж, подошел к ней и поцеловал в щеку.

Снова раздались аплодисменты, после чего заиграл квартет, распахнулись двери примыкающего к бальному залу банкетного помещения, и после удара гонга томный голос провозгласил:

— Дамы и господа, буфет открыт!

Потоки гостей утремились к роскошно декорированному и заваленному всякой снедью столу, а Инна, рассматривая чек, проронила:

— Геныч, конечно же, спасибо, но… Но зачем?

Муж, передавая чек одному из помощников, заявил:

— Настоящий чек тебе передадут мои адвокаты. Этот так, для эффектности. Но сумма будет та же, не волнуйся: полмиллиона евро.

Инне показалось, что она увидела в толпе гостей Тимофея, однако поняла, что ошиблась: это был молодой спутник одной стареющей экранной дивы.

— Думаю, что нам надо поговорить, Геныч, — произнесла Инна.

Муж, словно ожидая от нее этих слов, кивнул, в который раз бросил беглый взгляд на часы и сказал:

— Ну, полчасика у нас есть. Пройдем ко мне в кабинет…

Инна заметила сына, которого скелетообразная супруга музыкального продюсера кормила с ложечки разноцветным мороженым, убедилась, что Тимофея нигде не было (неужели сюрприз будет только вечером?), и последовала за Геннадием.

Они поднялись на второй этаж, миновали анфиладу комнат и завернули в огромный, обшитый дубовыми панелями и украшенный рыцарскими доспехами кабинет.

Геннадий, закрыв за Инной дверь, первым делом стянул с себя «бабочку» и спросил:

— Ты ведь не возражаешь, если я буду переодеваться, пока мы говорим?

И проследовал в смежную гардеробную, а Инна подошла к окну.

— Так что ты хотела мне сказать, Нинка? — услышала она голос мужа из глубин гардеробной.

— Ну, во-первых, поблагодарить, — сказала Инна. — Не ожидала, Геныч…

— Что, я ошарашил тебя, согласись ведь? — Муж вышел, облаченный в легкие штаны и яркую футболку. — Думаешь, так ехать в роддом прилично?

Инна подошла к нему, поправила плохо сидевшую футболку и заметила:

— Тебе решать, Геныч. Ведь это твоя Инна. И твой сын.

— Ну точно, неприлично! — вздохнул он. — Ты молодец, Нинка!

Он снова скрылся в гардеробной, а Инна бросила взгляд по сторонам. Когда она была в кабинете мужа в последний раз? Не так-то часто она сюда наведывалась. Ничего вроде бы не изменилось: массивный рабочий стол, за ним — огромный парадный портрет Геннадия, который служил в действительности дверью в комнату-сейф, где хранились кое-какие ценности, а также оружие — супруг был заядлым охотником.

Точнее, стал им, когда понял, что таковыми являются многие из крайне важных чиновников.

— А так? — Геннадий появился, облаченный в легкий шелковый летний костюм.

Инна, стряхнув с лацкана пылинку, сказала:

— Жених хоть куда.

И ведь, самое занятное, не хотела Генку обидеть или подколоть, но выходило, что она ненамеренно сказала гадость.

Или намеренно?

Муж, хмыкнув, прошелся к бару, плеснул в два бокала коньяка и подал один Инне.

— Ну, Нинка, давай выпьем! Ты же знаешь — эту бабскую шипучку терпеть не могу!

Конечно же, она знала. Не зря все-таки прожили вместе почти три десятка лет.

— За тебя, Нинка, и за твой круглый день рождения! Мне ведь еще только в феврале предстоит! Тебе пятьдесят, и мне еще сорок девять!

Кажется, он, как мальчишка, радовался данному обстоятельству.

— Ну, Геныч, тогда давай и за тебя выпьем, — ответила Инна. — За прибавление в твоем семействе. В твоем новом семействе.

Они чокнулись и пригубили коньяка. Почмокав губами, Геныч сказал:

— Мне много нельзя, мне ведь еще к Инночке лететь. Да и вообще я теперь почти не пью. Врачи не советуют.

Они помолчали, Инна видела, что муж собирается с мыслями. Или, быть может, духом. Но ведь между ними все ясно, и решение принято — чего бояться-то?

— Ну, тогда за твою новую жизнь, Геныч! И за мою тоже! За наше расставание и скорый развод!

Они снова чокнулись, но на этот раз муж отпивать не стал. Нервно пройдя по ковру и замерев перед окном, супруг уставился в сад.

Инна, все еще держа в руках бокал, подошла к нему и спросила:

— Ну, Геныч, колись, в чем дело? Я же знаю тебя как облупленного!

И вдруг подумала, что нет, в сущности, несмотря на три десятка семейной жизни, не знает.

Не знает?