Если мистер Берман говорил мне от себя, минуя босса, я должен быть ему благодарен за оценку меня как продукта деятельности отличного мозга. Он давал мне такое задание, которое никто вообще не мог выполнить кроме меня, включая даже его самого. Но если для него не составляло секрета что происходит между мной и мисс Престон, то… он и сказал бы то, что сказал. Без экивоков. Если нас с ней собираются убить, то не лучше ли это сделать где-нибудь в другом месте, не в Онондаге? Может она не нужна больше мистеру Шульцу? Может и я встаю ему дороговато? Он всегда убивал людей, которые работали от его имени на расстоянии от него. Я знал, что он может убить меня просто потому, что понял, кто у меня в сердце, я уезжаю с ней – он убивает, или он может убить меня, потому что, вот, я уехал и это возбудило в нем подозрение. Результат один и тот же, знает он или нет.
С другой стороны, а чем, собственно, являются мои подобные измышления, как не симптомом состояния моего ума? Я бы не смог думать ни о чем подобном, если бы моя совесть была чиста перед ним и мои устремления лежали бы только в плоскости еще большего сближения с ним. На этой мысли я с удивлением заметил, что начал собираться. У меня теперь было вещей в достатке, был и замечательный кожаный чемодан с латунными застежками. Я упаковал одежду очень тщательно, появилась такая новая привычка, и стал думать о том, как мне предстоит говорить с мисс Престон, когда наступит такой момент. Тут же появились признаки простуды, меня зазнобило, но я понял, что это всего лишь боязнь, но даже если это и была боязнь, я не собирался отступать и хотел выудить из возможности, предоставленной мне мистером Берманом, максимум. Я знал, что скажет мисс Престон. Она скажет, что поедет в Саратогу только со мной. Она скажет, что у нее есть большие планы по поводу ее маленького дьяволенка. Она скажет, мол, передай мистеру Берману, что она готова поехать в Саратогу, но она хочет с собой меня.
В тот же вечер, пока Дрю в сопровождении мистера Шульца, или наоборот, мистер Шульц в сопровождении Дрю, отправились в школьную гимназию на вечер, посвященный окончанию лета, приглашены были все онондагские жители, я выехал вместе с бандой из отеля. Мы поехали, но конечного пункта я не знал. На двух машинах, все с багажом, сзади на открытом грузовике Лулу Розенкранц, с сейфом на коленях и полным кузовом матрасов. За все время, проведенное в провинции, я так и не привык к здешним ночам, таким непроницаемо черным. Я даже не любил по ночам выглядывать в окно, потому там была только жуткая темень – в Онондаге фонари не освещали, а давали форму рядом стоящим зданиям, добавляя жуткости в пейзаж, поэтому за городом, обступившая машины ночь, превратилась в огромное непроницаемое незнание – в него нельзя было смотреть, у него не было ни объема, ни прозрачности, не то что у ночей в Нью-Йорке, и если подумать об ожидании дня, то темнота как бы даже предполагала его наступление, даже луна светила настолько неярко, что лишь давала ощущение контуров далеких гор и пустоту полей. Самым плохим в таких ночах была их давящая реальность. Мы проехали Онондагский мост и фары осветили маленький участок дороги; я понял, какую неизмеримо тонкую полоску света мы выхватили из необъятности темноты, и, как биение сердца или мотора неизмеримо с толщиной черноты, так и, если кто-то лежит в могиле, но не умер до конца – то какая ему разница в той могильной темноте, открыты ли его глаза или нет?
Так богобоязненно принадлежать мистеру Шульцу, как мог принадлежать я – я боялся. Я был полностью незащищен от его влияния. Конечно, можно жить в решениях других людей и можно даже неплохо жить, пока первая вспышка не покажет тебе какова настоящая их натура – тирания в ничем не прикрытом виде. Мне не нравилось быть их багажом, пока Дрю вместе с ним. Дело не в расстоянии, двадцать миль ничего не решали, их я тайным взглядом прочитал на спидометре, когда мы приехали, дело было в том, что каждую милю я прочувствовал, как отторжение себя от нее. Наша связь и расстояние не давали мне ощущения уверенности в ней.
Мы остановились у какого-то дома. Кто его нашел, арендовал, купил – для меня навсегда останется тайной. Дом смахивал на ферму, но это была не ферма, а обычный, обшитый досками, провинциальный приют, с крыльцом, ведущим свое начало от пологого спуска к шоссе. В общем, он возвышался над дорогой как некий обман дома, а не конкретное жилище. А сразу за ним начинался лес, чернее ночи, если можно так сказать.