Не знаю кто, не знаю, по каким причинам, но этот инкогнито из центрального аппарата НКВД на Лубянке, скорее всего сотрудник бывшего спецотдела, в течение 1937–1938 годов сообщил Булгакову некоторые важные подробности дела Единого трудового братства.
Вот почему улетающий в ад Воланд смотрит на Кремль, когда налетающая гроза накрывает город.
Для большинства советского народа булгаковский Воланд, от кого бы он ни происходил, был сложен. Мистический роман был адресован высоколобым кухонным вольнодумцам, втайне выражающим свое отношение к советской власти. И хотя они могли даже создавать свои подпольные эзотерические и мистические ордена, в сущности, отечественные «вольтерьянцы» были в стороне от народного мейнстрима, в котором все было просто и лежало на поверхности.
«Красный уголок еще не был украшен, хозяйка боялась того, что его украсят и повесят Ленина. Она пришла к матери и говорит: „Теперь они этого черта повесят, и я спать-то буду бояться, да я его буду на ночь занавесью закрывать. Ведь это все идет к котлу, истинный господь, к котлу“»[180], — писала советская школьница в сочинении. Адский «котел» был очевидным финалом апокалипсиса, который ожидала хозяйка, вне зависимости, приедет Воланд с лекцией о мудреных кантианских философских доказательствах о существования бога или нет. Этой простой русской женщине вполне было достаточно, что Ленин черт.
А вот мир интеллигентских представлений требовал заковыристого, эффектного умника, более яркого, чем экспонат кремлевской гробницы. Тем более что свой роман Булгаков изначально считал посланием в будущее, подобным, в сущности, тем, что закапывали в капсулах строители коммунизма, только совсем с другим этическим полюсом и намерениями.
Об этом весьма точно пишет Попович в публикации «От мести к милосердию»: «Вопрос о соотношении между возмездием и милосердием в булгаковском романе истолкован неоднозначно, как у Эсхила. Хотя конец романа построен на идее справедливости, здесь отсутствует эсхиловское всеобщее прощение и примирение между обществом и отдельной личностью, между божественным устройством мира и государством. Идеалистические мысли Иешуа Га-Ноцри о построении государства, в котором „человек перейдет в царство истины и справедливости, где вообще не будет надобна никакая власть“, как всякая утопия остаются неосуществленными. Современная Москва Булгакова лишь подтверждает, что земное государство без власти не бывает и что там, где власть, там и насилие»[181].
Герои — носители важных истин в романе — выражают взгляды, построенные на бинарной оппозиции. Это их принцип, который заключен не только в моральной парадигме романа, но и в легендах московских тамплиеров, рассказывающих о том, как «Прекраснейший из Серафимов — Сатанаил — возмутился против установленных Богом Элоимом законов восхождения по Золотой Лестнице»[182].
Но если взглянуть на текст автора сегодня, то несмотря на свои опасные, как считал Булгаков, намеки и подтексты, он мог быть напечатан и при его жизни.
«Примерно двумя годами раньше Булгаков, как рассказывала нам Елена Сергеевна, читал роман (или часть его) И. Ильфу и Е. Петрову. И едва ли не первой их репликой после чтения была такая: „Уберите `древние` главы — и мы беремся напечатать“. Реакцию Булгакова Елена Сергеевна передавала своим излюбленным выражением: „Он побледнел“. Он был поражен именно неадекватностью реакции на услышанный текст тех людей, которых он числил среди слушателей квалифицированных. Их добрая воля была вне сомнения, но это-то и усугубляло, надо думать, состояние автора: соображения слушателей о возможностях и условиях напечатания романа на его глазах не только опережали бескорыстное читательское впечатление (которого он, несомненно, ожидал), но и в значительной мере разбивали его»[183].
