Давно уже стемнело. Лабарту лежал без сна под открытым небом, слушал, как шумит ветер, как воют и лают в развалинах собаки и гиены. Утром в путь, все решено, и цель ясна.
"Ниппур разграблен, но не разрушен!" -- такие слухи бродили по руинам Аккаде. "Священный город цел, и те, города, что рядом с ним -- тоже. Борсиппа и Шуанна..."
Шуанна, Длань Неба, что зовется также Врата Бога.
Врата Бога...
Лабарту протянул руку, словно хотел коснуться звезд. Они сияли в небесной тьме, безжалостные и ясные. Манили, сплетались в тайнопись, по которой жрецы Ану читают будущее.
-- Я не умею читать, -- прошептал Лабарту. Пальцы скользили по воздуху, повторяя очертания созвездий. -- Ни клинописные знаки, ни знаки небесные... Но я знаю будущее, мне предсказали. Жизнь моя будет долгой, а линия славы -- прямой... Я войду во Врата Бога, и этот город примет меня. Сила моя не возрастет никогда, ведь основа ее перебита, но все же я встречу свою судьбу... Так говорит предсказание, а значит, так и будет.
Он уронил руку и сам не заметил, как закрыл глаза. Собирался бодрствовать всю ночь и отправиться в путь с первыми лучами солнца, -- но ветер шуршал в тростнике, пел колыбельную, распадался на голоса, такие знакомые, то далекие, то близкие, и каждому голосу было место в сердце. Они пели про Врата Бога, про пустынную дорогу и осеннее солнце, про войну и про землю, потемневшую от крови.
Слушая их, Лабарту заснул, и в эту ночь сновиденья его не коснулись.
Часть четвертая
Таблицы судеб
Глава первая
Степь
1.
Звякнули бубенчики на кожаном браслете, пестрая накидка соскользнула на землю, и Ашакку замерла, подставив лицо вечернему солнцу. Но лишь на миг - тут же потянулась за кувшином и склонилась, наливая вино.
Лабарту принял наполненную чашу, пригубил и чуть приметно улыбнулся. В закатном свете напиток казался густым и темным, словно кровь, но вкус был иным. И не поймешь сразу горечь в нем или сладость -- таков вкус винограда, вкус плодов из дальней земли.
Ашакку улыбнулась в ответ, но не шелохнулась, так и осталась сидеть, держа чашу обеими руками. Смотрела, не опуская глаз, и взгляд ее был таким же, как прежде -- теплым, спокойным. Таким же, и все же -- другим.
Изменилась...
-- Дорого ценится это вино, -- проговорил Лабарту. Ашакку засмеялась, и, словно вторя, зазвенели подвески и бубенчики. Лабарту сделал глоток и продолжал: -- Должно быть, живешь ты хорошо и богато, раз встречаешь гостя таким угощением.
-- Что поднести хозяину, как не самое лучшее? -- Ашакку поднялась на ноги. Ветер шелестел в высохшей траве, пел свою песню. -- Если бы пришел ты с жаждой -- отдала бы тебе лучшую кровь степи. А пока не наступила жажда, что поднести, как не лучшее вино?
В чем изменилась она? Почудилось... Все как прежде, и я...
Лабарту отставил чашу, хотел встать, привлечь к себе Ашакку. Косу расплести ей, расстегнуть тяжелое ожерелье -- пусть со звоном упадет к ногам, пусть сияет в закатных лучах... Ведь в какой бы многолюдный город ты ни ушел, одно остается неизменным -- по степям, то за Тигром, то за Евфратом, кочует дитя твоего сердца, Ашакку, и она рада встрече с тобой.
Но подняться не успел -- Ашакку заговорила вновь.
-- Но это не самое ценное, что есть у меня, -- сказала она. -- Я хочу, чтобы ты увидел то, что ценее любого богатства.
Повернулась к шатрам, словно хотела позвать, но не проронила ни слова, стояла молча. Неподалеку зашлась лаем собака, засмеялся ребенок... Краткие мгновения ожидания, -- а затем откинулся полог, и из шатра вышел юноша.
Как я не понял раньше?
Высокий, загорелый, в простой рубахе без рукавов. На поясе -- длинный нож, а на запястьях -- шнурки-амулеты. Перешагнул порог, взглянул на Ашакку и остановился в ожидании.
Всего несколько лет ему... Как я не догадался?
-- Это Ди-Насир, -- сказала Ашакку, и юноша поклонился, все также не говоря ни слова. -- Дитя моего сердца.
Лабарту зажмурился на миг. Ждал укола ревности, ждал обиды -- отчего ты не дала мне знать прежде, Ашакку? -- и не дождался. Да и с чего бы?
Открыв глаза, Лабарту засмеялся, и Ашакку улыбнулась в ответ и вновь опустилась на покрывало. Обращенный сел рядом, встретился взглядом с Лабарту. Глаза у Ди-Насира были темными, и смотрел он спокойно, без вызова и без страха.
И отчего я решил, что мне станет больно? Лабарту поднял чашу, отпил, не торопясь. Давным-давно шатер Ашакку перестал быть мне домом, пути наши разошлись... А потом я и вовсе покинул степь, и сколько раз с тех пор разливались реки? Не счесть...
-- А я-то все думал, -- проговорил Лабарту, не пряча улыбки, -- кого же Ашакку оживит своей кровью? Видно, за две тысячи лет, впервые нашла она того, кто достоин такого дара.
-- А я все думаю, -- отозвалась Ашакку в тон ему, с едва приметной насмешкой, -- когда придет мой хозяин и скажет: "У тебя теперь есть сестра в Баб-Илу"?
Порыв ветра зашуршал в траве, взметнул занавесь у входа в шатер, обдал запахами степи и трав -- и стих, словно не было его.
-- У тебя теперь есть брат в Баб-Илу, -- ответил Лабарту.
