— Ты видишь, большой вопрос, любила ли я его вообще когда-нибудь. Одно дело — смириться с мыслью, что у тебя галлюцинации и думать, как это ни ужасно и печально, что ты потихонечку сходишь с ума; и совершенно другое — рассортировать это все по полочкам и высказать вслух. Решить, пойду ли я обратно к нему и предложу ли начать все сначала? Ладно, предположим, все это были галлюцинации и так далее, и на самом деле ничего не случилось. Что же из этого следует? Что я предпочту? Быть теперь на яхте вместе с ним, плыть на юг от Гавайев и несть дальнейшую чушь? Идти дальше с огромным чемоданом, набитом в полном смысле этого слова ничем, потому что я боюсь себе сказать правду: голубушка, ты только вообразила, что влюблена? Ну уж нет, это не так, Трев! И да что ж это т-такое, я не м-могу даже…
— Расплакаться?
— О Господи. Ну вот, а я столько времени потратила на свои глаза. Взгляни на меня.
— Я и так смотрю на тебя.
— Я имею в виду, взгляни не так, как ты обычно смотришь.
— Если тебе не нравится, выйди за дверь, сосчитай до десяти, войди и мы начнем все снова. Лу Эллен.
— Я уже здесь. И со мной такая куча проблем!
— Тебе не следовало, в таком случае, столь коротко меня ними знакомить.
— Знаешь, из всего того, что мне следовало бы делать, можно составить список, длиной в милю!
— Тогда мой будет в две.
— Ох, черт бы все побрал, Тревис. Черт бы все побрал, мой милый.
Моя память, созвучная нынешним нашим проблемам, снова унесла меня в ту ночь, когда мы плыли по темному заливу, а Левеллен нервничал у Полуденного ключа. Она сидела, такая маленькая и несчастная на носу «Молнии», а я ощущал задумчивое желание, глядя на ее фигурку, на стройные бедра, едва прикрытые белыми шортами. Это и все другие воспоминания о ней странным образом сочетались с непосредственной и чудесной реальностью ее присутствия, с ее здесь-и-сейчас, так что мне казалось, что я нахожусь в настоящем и прошлом одновременно. Но минутой спустя она вдруг резко села и расплакалась, так что ни времени, ни возможности перебирать воспоминания не осталось. Вся моя застарелая ностальгия мгновенно улетучилась, едва я вспомнил о проблемах настоящего момента.
Мы вздохнули и уютно устроились на все еще разобранной постели, бормоча и улыбаясь, как дети. «М-м», — сказала она. И добавила: «Да ладно». Внезапно вывернувшись у меня из-под руки, быстро поцеловала меня и спряталась опять. Ее глаза сияли и лучились.
— Я все равно собиралась с тобой это проделать.
— Еще раз расставить все по местам?
— Я хочу сказать, я решила, что будет только справедливо, если ты и вправду потребуешь этого от меня.
— Что значит «справедливо»?
— Я же беззастенчиво тобою пользуюсь.
— Преднамеренно?
— Ну разумеется, черт бы тебя побрал. Кроме того, я занимаю у тебя достаточно времени своими бреднями. Правда, я никогда не давала тебе случая.
— В самом деле?
— Конечно! Я-то знаю, что я такое. И теперь, когда мы оба знаем, что в моей голове происходит что-то забавное, ты вернешься во Флориду, а я наверное буду думать о том, как развестись с Говардом, повидаю его и, вероятно вернусь на яхту; мы продолжим круиз и я накоплю еще кучу странностей. Нет, все это слишком жутко. Я не смогу выдержать этого заново. Никогда. Но существует одна единственная вещь, которая могла бы удержать меня от возвращения к нему. Ты понимаешь? Только одна, и зависит она от нас. Еще тысячу лет назад я хотела, чтобы ты сделал это, а ты отнекивался… Ты был невероятно, невыносимо упорен в своем отказе.
— Я вообще упрям в отказе от противозаконных деяний. Это один из дефектов моей натуры.
Я развернул ее и дернул за гладкий блестящий локон ее чудесных волос. Она снова встряхнула головой и меня обдало душистым запахом ее свежести и естественности.
— Ты не возражаешь, если я и дальше буду тобою пользоваться? — спросила она.
— Я, пожалуй, даже прошу вас, леди.
— Я правда не могу вернуться к Говарду после всего, что случилось.
— Вероятно.
— Но ты видишь, ты понимаешь, что я должна быть совершенно уверена в том, что не могу к нему вернуться. Ты понимаешь?
— Я понимаю.
— Прекрасно. Что ты собираешься делать?
— Удостовериться в том, что я понимаю.
— Не поняла?
— Я хочу сказать, что прошло еще слишком мало времени, чтобы быть в чем-то действительно уверенным.
— Прекрасная мысль, — пробормотала она.
— Ты ее одобряешь?
— Если нет, стала бы я делать вот это?
Может быть, существует и лучший способ проводить жаркий полдень пятницы — на Гавайях или еще где-нибудь. Что же касается меня, то мне трудно это представить. У меня плохое воображение. Пятница была великолепна. И суббота. И воскресенье.
В понедельник я, правда, провел полчаса в беседе с Говардом Бриндлем — прежде чем Гуля увезла меня в аэропорт.
«Лань» выглядела значительно лучше. Он весь горел желанием показать мне свое рвение, обратить внимание на чистоту и проделанную работу. Если бы у него был хвост, он распустил бы его.
