Женщина счастливо улыбалась. Она всегда была такой. Не зря ее звали Амина — Счастливая. Муж порой удивлялся: и дочь потеряла, и столько трудностей выпало на ее голову — жить одним в горах нелегко! — но его Амина только твердила: «Ничего, Тенгри милостив, выживем!»
— Как звать-то будем? — муж смотрел на спящего ребенка и вспоминал свою дочь, по которой так болело его сердце. — Айгуль? — с надеждой в голосе спросил он.
— Нет, Айгуль ушла, а эту малышку мы нашли под небом, не иначе как сам Тенгри послал ее нам в утешение и тогда, когда в горах проснулись цветы и травы, когда… — Амина помолчала, задумавшись. — Бахтигуль назовем! Рожденная весной!
Девочка шевельнулась во сне, почмокала. Амина дернула мужа за рукав, сдерживая радость, зашептала:
— Видишь, видишь?! Ей понравилось имя! Точно Бахтигуль!
— Ну, Бахтигуль, так Бахтигуль, — он встал, — там волчица пришла. Надо укрепить загон, спать буду с овцами, а то… сама знаешь, порежут всех, чем тогда дочку кормить будем?..
Амина прикрыла девочку своим халатом, вышла вслед за мужем.
— Пойду козу подою, а то у малышки от кислого молока с непривычки животик заболит. Да воды согреть надо, пахнет от нее волком…
Волчица наблюдала за людьми, так и не осмелившись подойти ближе. Когда стемнело, и на небо еще неполным шаром выкатилась желтобокая луна, волчица села, задрала нос и завела грустную песню. Собаки подхватили мелодию сначала громким тявканьем, потом тоже завыли. Человек приструнил их. Вышел вперед и крикнул:
— Уходи! Не твой это ребенок! Уходи! — и для устрашения потряс луком.
Волчица снова легла. Услышав плач ребенка, вскочила, бросилась к хижине, но угрожающий лай собак, кинувшихся навстречу, охладил ее пыл. Вернувшись назад к тому месту, откуда она наблюдала за людьми, волчица оглянулась: ее ждали волчата, она беспокоилась о них, но и голого детеныша оставить не могла. Сердце разрывалось. Повыв еще немного, волчица обошла жилье человека широким кругом и, не найдя способа забрать детеныша, затрусила назад к своей норе.
— Ушла? — Амина качая малышку на руках, вышла к мужу.
— Ушла. Надолго ли…
Ночь прошла тревожно. Девочка всхлипывала, Амина не сомкнула глаз, сидя около нее. Муж жег огонь и с факелом обходил и загон с овцами, и хижину. Собаки, чувствуя беспокойство хозяев, вскидывались на каждый шорох, оглашая долину громким лаем.
Утром, как только посветлело, Амина вышла из хижины и едва не упала, споткнувшись о ляжку архара, лежавшую у порога.
— Глянь, Ирек, а ты и проспал! Волчица нам мясо принесла!
Ирек глазам своим не поверил. Осмотрел все вокруг хижины, нашел цепочку следов.
— И как прошмыгнула… — он поднял запыленную ляжку, когда-то принадлежавшую быстроногому архару, понюхал. — Из старых запасов… ишь, выкопала… ну, жена, теперь она нам каждый день будет мясо носить!
Собаки, нюхая воздух, подкрались к хозяину, прижимаясь брюхом к земле. Старик цыкнул на них, замахнувшись ляжкой:
— Проворонили, сторожа! А ну, пошли отсюда, волчьи пособники!
Старуха рассмеялась, покачав косматой головой; развела потухший огонь в очаге, налила воды в котел. Не так часто им выдавалось поесть мяса, пусть и не первой свежести! С тех самых пор, как умерла дочка, только раз заехал Аязгул и привез им тушу целого козла. Сказал тогда, что уходит из долины и когда вернется, не знает. Звал с собой, беспокоился за них — старые уже, как сами себя прокормят! — но Амина отказалась. «Как судьбе угодно будет, так и случится! Да и могила дочери здесь, куда ж нам от нее идти?..»
Из хижины раздался громкий плач. Старуха встрепенулась.
— Иду, доченька, иду, цветочек мой, — заворковала она. — Последи за огнем! — приказала мужу и нырнула в хижину.
Девочка успокоилась, как только ее губ коснулась тряпица, напитанная свежим козьим молоком. Бахтигуль обхватила ее губками, потянула в себя, как сосок, зачмокала, и молоко потекло в ротик. А Амина то и дело осторожно подливала на тряпицу молока, и, хоть и мимо лилось, но малышке хватило.
— Ничего, радость моя ненаглядная, скоро ты у нас и есть будешь сама, и бегать, как козочка. День долго идет, а жизнь проходит быстро, и не заметишь…
Стояли теплые октябрьские дни. Сима возвращалась домой из университета. Ей бы поторопиться, но так хотелось не спеша пройтись по улице, усыпанной шуршащими под ногами листьями, подышать воздухом, вобравшим в себя ароматы осени, полюбоваться солнечным светом, льющимся с неба пучками лучей, подрагивающих на ветерке.
Полтора года после рождения сына пролетели в заботах и волнениях. Теперь, оглядываясь назад, Сима недоумевала, как она смогла выдержать все испытания, как преодолела депрессию, сковавшую ее сразу после возвращения из роддома, как подняла сына и вернулась к учебе.
Алешка рос на глазах, поражая необычайно скорым развитием и смышленостью. В пять месяцев он уверенно сидел, в семь вылез из манежа, в восемь сделал первые шаги, а в год настырно повторял все услышанные слова, до смешного коверкая их, но повторяя!
