Так и случилось, что лорд Блистер, возвращавшийся с недавнего митинга, заметил, что его племянник летит, словно падающая звезда. Он велел шоферу остановиться и выглянул наружу.
– Фредерик! – позвал он, не совсем разбираясь в ситуации.
Племянник не отвечал. Собственно, он поднялся и устремился к двери, чтобы завершить прерванный спор. Как вы помните, поначалу он хотел убить пианиста, но теперь мыслил шире, подключив верзилу, вышибалу и всех, кто встанет на пути.
Лорд Блистер вышел из машины ровно в тот миг, когда племянник снова вылетел на улицу.
– Фредерик! – вскричал он. – Что это значит?
И схватил племянника за руку.
Каждый мог бы ему сказать, чем он рискует. Есть время хватать племянников за руку и есть время не хватать. Одна рука, естественно, оставалась свободной. Ею Фредди и дал дяде в глаз. Потом, устало отерев лоб, он снова кинулся в «Гуся».
Все эти штуки – амоки, берсерки и тому подобное – плохи тем, что наступает утро. Когда Фредди еще лежал в постели, дядя, ее покинув, явился к нему и потребовал объяснений. Фредди был слишком слаб, чтобы хорошо вывернуться, и все ему рассказал, включая историю с орехом, после чего злосчастный пэр вынес приговор.
Нет, сказал он, жениться Фредди не надо. Бесстыдно, что там – бесчеловечно, навязывать такого кретина приличной девушке, как, собственно, и всякой другой. После этих жестоких слов шел сам приговор: доехать поездом до Блистер-Реджис, машиной – до Блистер-Тауэрс, где и сидеть до дальнейших приказаний. Только так, полагал дядя, можно оградить от зла род человеческий.
Пришлось позвонить Доре и сказать, что пир отменяется.
– О Господи! – сказала она, но прозорливый Фредди понял, что это – замена словам «А, черт!».
Когда он объяснил, что должен уехать за город, манера ее изменилась, голос повеселел.
– Ну, что же, – сказала она, – мы будем без вас скучать, но счет я вам пошлю.
– Это мысль, – отвечал Фредди. – Одно плохо – я его не оплачу.
– Почему?
– Нет денег.
– Почему?
Фредди поднапрягся и рассказал ей все. При слове «пари» она неприятно вскрикнула. Позже, покричав «Алло, алло!», он повесил трубку. Что-то подсказывало ему, что еще одна любимая девушка ушла из его жизни.
Когда, вполне резонно, он собрался в клуб, чтобы там выпить, и уже был на улице, ему попалось под ноги что-то небольшое и склизкое, короче говоря – Дж. У.
Собрав все силы, чтобы довершить начатое, Ф. с удивлением услышал, что тот горячо его благодарит за спасение жизни.
Когда тебя благодарят за спасение, бить человека нельзя, особенно если твой девиз – «noblesse oblige». Когда тот говорит, что времена тяжелые, и просит вспомоществования, делать нечего, ты сдаешься. Фредди дал шиллинг, но, вернувшись недели через три и прочитав в «Морнинг пост», что сочетаются браком Персиваль Александр, старший сын лорда Хотчкинса, и Дора, единственная дочь покойного сэра Рэмсуорти Пинфолда, он дал больше, поскольку мелких денег у него не было. Вот оно как…
Трутни вдумчиво помолчали.
– Такова жизнь, – сказал наконец средний.
– Именно, – сказал старший. – Такова.
Младший с ними согласился.
© Перевод. И. Гурова, наследники, 2012.
Кто-то постучал в мою дверь. Я подскочил на постели, как от удара током. Если не считать Макбета, не думаю, что кого-либо еще настолько потрясал оглушительный стук. Было три часа ночи, а в лондонских квартирах жильцов редко будят в подобный час подобным образом.
Тут дверь отворилась, и я узрел озаренный лучами свечи профиль римского императора, принадлежащий моему домохозяину Баул су. Бауле, как все владельцы меблированных комнат в окрестностях Слоун-сквер, начал жизнь дворецким и даже в клетчатом халате сохранял немалую долю холодного величия, ввергавшего меня в такой трепет днем.
– Прошу прощения, сэр, – сказал он тем сурово-сдержанным тоном, каким всегда обращался ко мне. – У вас, случайно, не найдется суммы в восемь шиллингов и шесть пенсов?
– Восемь шиллингов?
– И шесть пенсов, сэр. Для мистера Укриджа.
Эту фамилию он произнес с почтительной нежностью. Одной из самых великих загадок в моей жизни остается вопрос, почему этот богоподобный человек со мной, тем, кто всегда платит за квартиру аккуратно, обходится с холодным hauteur[51], будто я нечто желторотое в брюках мешком, которое он засек вонзающим рыбный нож в entrée[52], буквально стелется перед Стэнли Фиверстоунхо Укриджем, который много лет был – и остается – признанным пятном на роде человеческом.
– Для мистера Укриджа?
– Да, сэр.
– А зачем мистеру Укриджу восемь шиллингов и шесть пенсов?
– Уплатить за такси, сэр.
– Вы хотите сказать, он здесь?
– Да, сэр.
– В такси?
– Да, сэр.
– В три утра?
– Да, сэр.
