«Между тем воздух затих совершенно. Лишь иногда ветер набегал струями, и, в последний раз замирая около дома, донес до нашего слуха звук мерных и частых ударов, раздававшийся в направлении конюшни. Мардарий Аполлоныч только что донес к губам налитое блюдечко и уже расширил было ноздри, без чего, как известно, ни один коренной русак не втягивает в себя чая, — но остановился, прислушался, кивнул головой, хлебнул и, ставя блюдечко на стол, произнес с добрейшей улыбкой и как бы невольно вторя ударам: „Чюки-чюки-чюк! Чюки-чюк! Чюки-чюк!“
— Это что такое? — спросил я с изумлением.
— А там, по моему приказу, шалунишку наказывают… Васю буфетчика изволите знать?
— Какого Васю?
— Да вот, что намедни за обедом нам служил. Еще с такими большими бакенбардами ходит.
Самое лютое негодование не устояло бы против ясного и кроткого взора Мардария Аполлоныча.
— Что вы, молодой человек? что вы? — заговорил он, качая головой. — Что я, злодей, что ли? Что вы на меня так уставились? Любит да наказует: вы сами знаете».
Вскоре, уезжая от гостеприимного хозяина, автор встретил только что наказанного Васю и подозвал его:
«Что, брат, тебя сегодня наказали? — спросил я его.
— А вы почем знаете? — отвечал Вася.
— Мне твой барин сказывал.
— Сам барин?
— За что же тебя велел наказать?
— А поделом, батюшка, поделом. У нас по пустякам не наказывают; такого заведенья у нас нету — ни, ни. У нас барин не такой; у нас барин… такого барина в целой губернии не сыщешь».
Художник Василий Васильевич Верещагин (1842–1904) вспоминает:
«С крестьянами, как и отец мой, дядя не был жесток, но как тот, так и другой иногда отечески наказывали их „на конюшне“; парней, случалось, отдавали не в очередь в солдаты, а девок выдавали замуж за немилых, придерживаясь пословицы: „стерпится — слюбится“. Эти последние случаи, впрочем, бывали чаще у нас, где мамаша брала всецело на себя заботу о согласии и счастии молодых людей, а папаша ей не перечил» (Верещагин, 1895).
В XIX в. повышенное внимание привлекает телесное наказание женщин. В начале XVIII в., как показывает Э. Шрадер, подобные факты воспринимались как «естественные». Постепенно картина меняется.
С фактической точки зрения, в этом знаменитом стихотворении Некрасова, написанном около 1848 г., все неверно (комментарий О. А. Проскурина). Поэт не мог быть свидетелем истязания, так как к женщинам наказание кнутом вследствие его особой опасности не применялось, а в 1845 г. вообще было отменено. На Сенной площади в Петербурге не производились публичные наказания, а находилась полицейская часть, в которой секли розгами (втайне от посторонних глаз) совершивших проступки дворовых, пьяниц, мелких воришек и т. п.
В основе стихотворения — зрительное сходство между зачеркнутыми красными чернилами крест-накрест в цензурном ведомстве рукописями и исполосованными кнутом и кровоточащими спинами жертв палача. Стихотворение, по словам О. А. Проскурина, «обобщенный символ страданий, включающий истязания над народом и над поэзией, которая вступается за его судьбу и разделяет его участь („иссеченная муза“)» (см.: Некрасов Н. А. Избр. соч. М.: Худ. лит., 1989. С. 564).
