безшторье и ламп огонёк
с неярким вечерним миганьем.
Кирпичья соседних домов,
как корка, что солнце карает,
обложки старинных томов,
что вечно рядком выгорают.
Стекляшки их жёлто горят,
мои же – оранжево-красно.
Я вижу не только закат,
но также луну очень ясно
и сумрак, туманность и ночь,
скопленье углей, умиранье,
победную тёмную мощь,
что вводят меня в засыпанье.
Ответно луна, алый диск
глядят на меня с утомленьем,
склоняюще зрения вниз,
на тленье моё и старенье…
Апрельские облака
Туч хлопок клубится помято.
Лежит их осколок-мелок.
Их пышную серую вату
жуёт со столбов ветерок
и птахи кусочками щиплют
тот пух – угощенье небес.
Порою надкусано сыплют
капели и крошки на лес,
зимою ж снежком посыпают,
что после на тропах хрустят.
К закату, румянясь, сгорают.
Прям булочный пир для ребят!
Иль это густые пылинки
от мётел на синем полу
слуг божьих, седые малинки,
отщепки кусков на балу?
Но нам лишь доступны для ока
их формы, края, их сосуд,
плывущие тающе в гонке,
показе ли моды иль блюд.
Волшебный расклад гастрономий
в просторе далёких широт!
Вкушаем морганьями комья,
раскрывши от прелестей рот.
Лишь только гурманы и птицы,
чтоб голод иль власть утолить,
взлетают, а мы, подняв лица,
довольно на чудо глядим…
Отсутствие
Пылящие полки, пусты антресоли,
к тарелкам присохла вода, тишина,
и будто бы раны накушались соли,
за речи паршивые въелась вина.
Не чуется больше присутствия Бога.
Гудят шифоньеры от дум, сквозняков,
что, как барабаны, стоят кособоко,
и вещи кучкуются в пузах тюков.
А домик, как келья, где память (и только),
как гроб фараона, где всё есть, смотри!
Слюна, как застрявшая горькая корка.
А что за окном – пусть хоть ныне сгорит,
кремируя прежние встречи, предметы,
что могут напомнить, слёз выдавив сок.
Смотрю, составляя из прошлого сметы,
как сизо, привычно блестит потолок,
портреты пристыли к иссохшимся рамам,
прилипло к картону и стёклам лицо,
пленённое между, то фото, где мама
улыбчива рядом с суровым отцом…
И вмиг понимается – к чёрту забавы,
что ссор уж не будет и гостя с ключом,
что некого даже, как прежде поздравить,
с весенним и женским, всемартовским днём…
Видение
Вдруг вижу: из сумрака выход,
кишащий такими, как я,
без темы, желания выгод,
с идеей семьи и труда,
сады и густые травинки,
нагие тела на лугах,
цветы и нектара соринки,
и солнце в мельчайших кругах,
кленово-гречишные вкусы
и запахи, сок янтаря,
бывали, конечно, укусы,
но это случайно и зря.
И самого злейшего вижу -
дымится большой великан,
в седом балахоне он пышет,
как дышащий пеплом вулкан,
бьёт паника, ужас картечью,
туман слезоточит бойцов.
Разбойника с хриплою речью
я мутно узрел, воровство,
отсутствие сот-этажерок,
все живы, лишь странный пожар,
а после горячки и смерок
смиренье и скоконный шар.
Я кем-то взираю чуть сонно,
в прощёлки на снег и на лёд,
отбившись от кучи резонно…
Виденье, отведавши мёд…
Малиновый творог
Железным мгновеньем живу,
ныряя то в горечь, услады.
Сегодня над пашней плыву,
черпая малиновый запах
и кашицы розовый цвет.
Творожные крохи и слепки
чешуйками стали в обед,
что голодны, молоды, цепки.
Люблю я твой ротик сырой,
дарить соки, разные сласти.
Я – тихий и звонкий, живой
совочек, с кем делишься счастьем.
Я – мелкий и плотный сачок,
что любишь и блюдом балуешь,
блестящий с едой черпачок,
что тянуще, сладко целуешь.
Просвириной Маше
Страшные времена
Тут яр и нет хорошей вести,
все вирусуют, жгучий плен,
и умирает крёстный, крестник,
и гибнут живность, цепи вен,
сникают листик, мышцы, взоры
и вянут вдохи, куст, мечты,
и в биографиях позоры,
и не приходят платы, сны,
плодятся лужи, ямы, кочки,
озимь гниёт, рань не растёт,
пустые плошки, кожи, почки,
лишь плесень радужно цветёт,
и птицы жрут брюхатых слизней,
и самка каждая больна,
и нет рожденья новых жизней,
лишь смерть орудует сполна,
угасли рифмы, печи, искры
и умер труд, мрёт озерко,
под прессом всем живётся низко,
и в тёлках скисло молоко,
сыры дома и к ним подходы,
из пасти сыплются клыки,
все имена забыты, коды,
и душат петли кадыки,
и глохнут уши, шум, моторы,
немует рыбами народ,
и из людей, желез заторы…
Так преужасно начат год…
Женский ответ
Тут феминизм куражит дико -
пи*дой помазан каждый рот,
не члены; биты мужьи лики.
Везде начальствует их род.
Рождений нет и баб с тюками.
Но не пылится полок гладь -
их трут холопьими усами
любая дочь, жена и мать.
Во власти дамской изначально
от женских нор до чёрных ям.
Патриархат подох финально
и обратился в пыль и срам.
Всё потому, что только знали
клевать их, пользовать, лупить,
осознавая это сами,
что перестали чтить, любить…
Машавица
Дивная красавица
смотрит на меня.
Бирюзово ладится
взор её в тенях.
Чуть ресницы мазаны
кистью смоляной.
Ею же показаны
нити с сединой,
сказки, явь поведаны,
каждый слой и пласт.
С нею мной изведаны
Бог и вкусность ласк,
блюд узоры славные,
вин родных капель
и чаи все травные,
радость солнц, недель.
Рядом думы яснятся,
мир, любой ответ.
Светлая прекрасница,
что сама есть свет!
Просвириной Маше
Благодатная
Ты – к Богу верный ключ
и клад средь дешевизн.
С тобой не так колюч
поход с названьем "жизнь",
и не страшны затон
и трудность, громы, зло,
душистей лес, бутон,
цветней салюты, всё…
Волшебный, нужный стан,
всё ближе и родней,
а каждый чмок – стакан,
