– Заря уже близко, – сказал Шарп, хотя и не знал наверняка, уйдет ли Лу с первым светом.
Обещая своим людям, что французы уйдут на рассвете, он пытался дать им надежду. А может, надеяться не на что? Все они обречены умереть в отчаянной схватке, их перестреляют и переколют штыками солдаты элитной французской бригады, явившейся сюда, чтобы разбить жалкую роту несчастных ирландцев.
– Осторожно! – воскликнул кто-то.
С потолка снова посыпалась пыль. До сих пор старые казармы на удивление хорошо держали осаду, но пролома в каменной кладке было не избежать.
– Не стрелять! – скомандовал Шарп. – Ждем, пока не ворвутся!
Несколько женщин упали на колени; перебирая четки и раскачиваясь, они молились Святой Деве Марии. Рядом, став кружком, ждали мужчины с нацеленными на потолок мушкетами. Позади них образовался второй круг защитников казармы, тоже с заряженным оружием.
– Я ненавидел шахту, – снова заговорил Хэгмен, – и всегда боялся. Боялся с самой первой минуты, когда начал спускаться. Люди там часто умирали без всякой причины. Ни с того ни с сего! Их просто находили мертвыми – с такими спокойными лицами, как у спящих детишек. Я думал тогда, что это черти из центра земли забирали их души.
Кусок каменной кладки в потолке вдруг просел, и какая-то женщина испуганно вскрикнула.
– В шахте у вас хотя бы женщин не было и не вопил никто, – проворчал Шарп.
– Были, сэр, как же без них. Некоторые работали заодно с нами, а некоторые на себя, если вы понимаете, что я имею в виду. Была там такая, звали ее, помнится, Карлица Бабс. Брала пенни зараз. Пела нам по воскресеньям. Когда псалом, а когда что-нибудь из гимнов мистера Чарльза Уэсли: «Бури жизни отведи, спрячь меня, Спаситель мой, дай пристанище душе, сохрани и успокой». – Хэгмен усмехнулся в душной темноте. – Может, у мистера Уэсли были какие-то непонятки с французами, сэр? Не иначе как. А вы, сэр, знаете гимны мистера Уэсли?
– Меня, Дэн, в церковь не тянуло.
– Карлица Бабс не совсем церковь, сэр.
– Так она была твоей первой женщиной? – догадался Шарп.
Хэгмен покраснел:
– Даже денег не взяла.
– Какая молодчина.
Шарп поднял винтовку, и тут кусок крыши наконец рухнул на пол, создав хаос из пыли, воплей и шума. Рваную дыру фута в два или три шириной затянуло пылью, за которой мелькали неясные и казавшиеся громадными силуэты французских солдат.
– Огонь! – крикнул Шарп.
Первый круг дал залп из мушкетов, второй секундой позже – пули ушли в пустоту. Ответ прозвучал на удивление невразумительно, будто там, наверху, не ожидали столь горячего приема. Мужчины и женщины в казарме торопливо перезаряжали оружие и передавали его солдатам; французы, отброшенные от пролома свинцовым шквалом, принялись бросать камни. Большого вреда те не причиняли.
– Закрыть амбразуры! – скомандовал Шарп, и солдаты принялись подбирать брошенные французами камни и забивать ими бойницы.
Между тем воздух заметно посвежел, и даже пламя свечей ожило и затрепетало в темных углах переполненной испуганными людьми казармы.
– Шарп! – раздался голос снаружи. – Шарп!
Французы прекратили стрелять, и Шарп приказал сделать то же самое.
– Перезаряжайте, парни! – Он как будто повеселел. – Когда сволочи предлагают не стрелять, а говорить, это хороший знак. – Он приблизился к дыре в крыше. – Лу?
– Выходите, Шарп, – сказал генерал, – и мы пощадим ваших людей.
Предложение было практичное и делалось с расчетом. Лу, конечно, понимал, что капитан ответит отказом, но предполагал, что товарищи выдадут его так же, как корабельщики, спутники Ионы, отдали пророка океану.
– Лу? – крикнул Шарп. – Идите к черту! Пэт? Огонь!
Харпер пальнул полудюймовыми пулями по другой казарме. Люди Донахью были все еще живы и не сдавались, а теперь и солдаты Лу ответили нестройным залпом. Вокруг бойницы Шарпа застучали пули. Одна, срикошетив внутрь, ударила в ложе винтовки. Харпер выругался, почувствовав боль, и выстрелил в сторону соседней крыши.
Наверху снова затопали – готовилась новая атака. Стоявшие под проломом выстрелили вверх, а обратно ударил настоящий шквал ружейного огня. Лу отправил на крышу всех, кого только мог, и теперь ярость атакующих сравнялась с яростью защищающихся. Гвардейцы Ирландской королевской роты отпрянули, укрываясь от пуль.
– Эти гады везде! – Харпер пригнулся – что-то тяжелое ударило по крыше прямо над его головой.
Французы пытались пробить ее над тем местом, где он стоял. Женщины кричали и закрывали глаза. Какого-то ребенка задело рикошетом, и у него пошла кровь.
Шарп понимал, что бой заканчивается. Он знал, что такой итог был предопределен с того момента, когда Лу перехитрил защитников Сан-Исидро. В любую секунду французы прорвутся через пролом, и хотя первые непременно погибнут, вторая волна пройдет по телам павших товарищей и решит судьбу боя. И что потом? Шарпа перекосило при мысли о ноже у паха, о режущей боли, которая больнее всех других. Готовясь к последнему выстрелу, он смотрел на дыру в крыше и спрашивал себя, не лучше ли приставить дуло к подбородку и снести себе башку.
