Нас прозвали профессорской ротой из-за четырех добровольцев, преподавателей Иерусалимского университета. Прежде они не были приписаны к этой роте, и, когда во время мобилизации их не вызвали в часть, они обратились к командиру полка, прося и требуя, чтобы он зачислил их в качестве рядовых. В итоге командир уступил, и они прибыли к нам».
Среди ожидающих был и Саваг — учитель в очках. В руке он держал маленький томик и, беззвучно шевеля губами, читал псалмы. «Не надо уповать на чудеса, — насмешливо сказал один из солдат. — Лучше будет, если мы почитаем псалмы».
Раздался невеселый смех.
Гури подошел к Савагу и сказал ему: «Помолись и за нас тоже». Рядом он увидел профессора Ч. - преподавателя физики в Иерусалимском университете. Он был бледен, видно было, что его надо поддержать. Гури подошел, чтобы немного его ободрить, и тут впервые заметил на руке у профессора вытатуированный номер концлагеря.
— Командир, что здесь происходит:? — спросил профессор.
— Не знаю. Сам видишь. Они обстреливают Иерусалим и ведут огонь по всей линии.
— Это я уже почувствовал, — профессор попытался улыбнуться.
— По словам начальника генштаба, у нас достаточно сил, чтобы победить на всех фронтах, — сказал Гури.
— Из его уст да в божьи уши…
— Не волнуйся, у нас здесь есть крупные подкрепления.
— А я и не волнуюсь, — сказал профессор Ч.
Гури пошел по окопу дальше и наткнулся на Хаима Баркаи.
— Что слышно?
— Порядок, — отозвался Хаимка. Тот самый Хаим- ка, что был воспитшнптком Гури в 1944 году на курсах Пальмаха в Гвате. «Много воды утекло с тех пор, — подумал Гури. — 23 года». Это навело его на мысль, что и теперь он так и не удостоился служить в отборных частях, как все прочие, тянет лямку во «второсортной» пехоте ротным. В пехоте, которой большего не дано, чем удерживать линию, выстаивать под тяжелым обстрелом и следить за противником в ожидании предполагаемого наступления.
Пехотная рота — «сорт 2-й». Естественно, что от ее людей не требуют дел, для которых предназначены парашютисты. В душе, однако, они были готовы на все, даже отразить атаку иорданцев.
Не будем к ним слишком строги за то, что они притихли под тяжелым многочасовым огнем. Они не родились гренадерами, а многие из них уже успели позабыть, когда они праздновали свое тридцатилетие.
Огонь не ослабевал. На одной из позиций Гури встретил бородача Бен-Иеши: он щупал свой пульс.
— Я на себе ставлю опыты, — усмехнулся он. — Пульс подскочил до 140. В минуты такого стресса кровь выделяет в ткани особое вещество — адреналин. Эта штука и вызывает ощущение страшной усталости.
Гури осмотрелся и увидел людей, засыпающих сидя. Что с ними будет, спросил он себя, если начнется предполагаемое наступление легиона? Он принялся их будить, приказал дополнительно раздать гранаты и быть готовыми ко всему.
Занимаясь другими, он, однако, прислушивался и к собственным ощущениям. Неужели он боится смерти? Нет! Он давно не боится ее. Казалось, он снова отброшен в 1948-й, в состояние той же душевной горечи. Только на сей раз все куда более трудно и запутано. Теперь он уже не юноша и в обстреливаемом Иерусалиме его дожидаются жена и дочки. Он не боялся. Он ненавидел тех, кто навязал ему эти тяжкие испытания.
Он продолжал ждать атаки иорданцев — ее все не было. «Кол Исраэль» по-прежнему сообщал о налетах иорданской и сирийской авиации («Как оно там в действительности-то, что кроется за этими мрачными известиями?»).
После полудня к Гури стали поступать донесения с позиций о раненых, разбросанных по линии границы. Особенно серьезным было положение отделения в уединенно стоящем доме, оказавшемся отрезанным на самой северной оконечности Иерусалима. Пехота застряла там поневоле: дом стоял на совершенно открытой местности и очутился в кольце разрывов, так что всякий доступ и эвакуация стали невозможными. Уже в самом начале обстрела в дом попал снаряд, тяжело ранивший одного из пехотинцев.
Отделением командовал карикатурист-газетчик Майк Ронан. Майк был контужен воздушной волной. Он оглох, в глазах у него двоилось. Все вокруг стало расплывчатым, словно покрылось пеленой. С головы сорвало и унесло каску. Он попытался нащупать ее, и тут снова разорвалась мина. Тогда он махнул рукой на попытки ее найти. Всю войну Майк прошел без каски, каждый посвист близкой пули напоминал ему о его невольном молодечестве.
Воздух по-прежнему спрессовывало и сотрясало огнем. Снаряды ложились так часто, что Майку, некогда воевавшему на Тихом океане, пришлось признать, что такой плотной концентрации огня он еще не видывал.
