Душу свою перед чужими богатырь редко открывал, но от того, как широко и доверчиво Терёшка распахнул ему свою, внутри будто оттаяло что-то. Добрыне даже неловко отчего-то на миг сделалось, когда у него это признание вырвалось, не перед притихшим парнишкой, перед самим собой. Разоткровенничался да волю языку дал… ну и хватит, осадил себя Никитич.
– Родная сторона всяко милей чужой, – все же добавил он. – А коли знаешь, что ждут тебя там, любят да сердцем о тебе болеют, в бою словно вдвое сил прибавляется.
Эх, насчет сил – лучше бы про это не поминать… Добрыня повел плечами под кольчугой – затекшими, чугунными, будто его между мельничными жерновами мололи. В теле разлилась вялость, под ключицей ныло – от удара двузубой клешни там расплылся страшноватого вида синячище. Будь они дома, крепкий богатырский сон и от усталости бы великоградца вылечил, и от всего прочего… А тут, в Иномирье, пара часов беспокойной, вполглаза, дремоты не освежила ни на каплю. Ворочался-ворочался с боку на бок на застеленной плащом охапке папоротника, но толком так и не отдохнул. Да еще холодный бледный свет луны-солнца назойливо сочился под сомкнутые веки, мешая уснуть.
Воевода видел, что и Василию тоже муторно. Спасибо и на том, что хоть выглядел побратим уже не таким сникшим и потирать украдкой ладонью под ложечкой почти перестал. Каково же здесь, в чужом мире, приходится Николаю с Провом? Или притерпелись братья как-то за семь лет к тому, что Иномирье из них силы тянет?..
Мадину Добрыня об этом на привале все-таки спросил, и та озадаченно нахмурилась. Оказалось, близнецы про такое даже не заикались ни разу. Пров, не иначе, молчал, чтобы не пугать жену. А Николай – вообще из тех, кто скорей удавится, чем признается, что он не из булата выкован, а из мяса да костей слеплен.
Теперь, когда Добрыня об этой парочке сорвиголов размышлял, мучила его еще одна загадка. Если золота и серебра в Синекряжье хоть лопатой греби, чего ж Николай не пособит брату наполнить доверху пустую алырскую казну? Да и сам Пров о чем думает? Набрал бы золотишка да притащил в сокровищницу… Хотя тогда тайна близнецов запросто может наружу вылезти, такого длинного шила в мешке не спрячешь. Или что-то, в придачу к самоцветам для Мадины, хитрец-Пров в Бряхимов все же привозит? Потихоньку даже от Карпа Горбатого и других доверенных сановников? Понемногу, чтоб никто не заподозрил ничего?
Откуда-то ведь алырец, на изумленье всем соседям, звонкую монету на жалованье своему личному войску берет… Может статься, вовсе не случайно брякнул в запальчивости царь-наемник о чудо-доспехах, выкованных для Добрыни Железными мастерами: «Захочу – в такую же броню диковинную своих лучших ратников одену, уж наскребу на это золота!..» Не в Иномирье ли его наскрести Пров собирался, если подопрет?
И не потому ли сумасбродный правитель Алыра ведет себя так нагло с Русью, самой сильной и богатой державой Славии? Не вбил ли себе в голову дуроломную мысль, что коли, не приведи Белобог, дойдет до войны с Великоградом, золото в Бряхимов рекой потечет и даже с князем Владимиром позволит тягаться на равных?.. Хотя нет, как бы Пров ни бахвалился, не может быть он настолько глуп, чтоб самому войны с Русью искать, особенно, когда с Баканом вот-вот свара начнется…
– Никитич, слышишь? – окликнул меж тем Добрыню Казимирович. – Что-то у меня на душе неспокойно. Едем, едем, а дорога пустая… С чего бы?
Воеводу безлюдье на тракте тоже начинало тревожить. Если верить смуглянке-тараторке Млаве, до Кремнева было уже близко, но дорогу точно метлой вымело. Много ли в округе людей живет, неизвестно, однако окрестности любого стольного града всегда место бойкое. По тракту сейчас должны тянуться купеческие обозы и крестьянские телеги, нестись верховые, гнать коров и овец на скотные рынки гуртовщики, торопиться пешие, собравшиеся наведаться в город по делам… Отчего же вокруг ни души?
Где-то через полверсты забеспокоились и дивокони. Первым – Гнедко. Мадина в испуге ойкнула, когда он, тревожно захрапев, встал посреди тракта как вкопанный. Повел ноздрями, приподнял верхнюю губу. Гнедку откликнулся таким же встревоженным храпом замерший на месте Серко, а следом весь напрягся, повернув к ним голову, Бурушко.
Мысленную речь богатырских коней слышат только хозяева, но меж собой они переговариваться умеют и охотно этим даром пользуются – и по делу, и просто так, коли поболтать приходит охота. А чутье у них – даже острее, чем у обычных лошадей, и самым тонким оно в отряде было как раз у Гнедка. Воевода знал об этом хорошо.
– Не было печали… – нахмурился Добрыня. – Далеко горит?
