Через несколько секунд два афганца уже встали на ноги и, едва успев повернуть морды в сторону ощупывающего их фонарного луча, неистово заревевши, стремглав бросились в нашу сторону. Гоша отреагировал моментально, и пулемёт, громыхая на всю округу и напрочь оглушая нас, принялся решетить рванувшуюся на нас нехристь. Афганцы даже не сумели пересечь порога комнаты, как были отброшены назад крупнокалиберными патронами и, подёргавшись ещё секунду, испустили дух. Я слышал только писк в ушах и очень боялся, как бы не пропустить какой-нибудь команды от Гоши. Поэтому я смотрел то в проём, то на него. Но при этом мой фонарь чётко освещал содержимое комнаты и ни на миг не терял цели. Вот ещё несколько афганцев поднялись с пола и точно так же, как и их умерщвлённые предшественники, кинулись в направлении нас, и точно так же были отправлены в мир иной. Затем наступила тишина. Никакой возни из комнаты больше не было слышно. Нарушали тишину лишь жуткие рёвы, то далеко, то близко, доносящиеся снаружи.
– Погаси-ка фонарик, – вполголоса прошептал Гоша, когда уже в течение нескольких минут никаких признаков присутствия афганцев в маленькой комнате не было слышно. Я выполнил просьбу. Мы просидели, не произнося ни звука, еще минут пять, но Гоша, конечно же, не спускал глаз с дверного проёма, а руку – со спускового механизма пулемёта.
– Странно, – прошептал я, – а в большой комнате они не кучкуются, что ли?
– Да хрен же их знает, собак! – не успел Гоша ответить, как в тот же момент мы услышали звонкий металлический удар, как раз из большой комнаты. Я оцепенел от страха, сердце куда-то провалилось.
– Фонарь! – закричал Гоша, и я пронзил вязкий как патока мрак лучом яркого света. В проёме было пусто. Я выдохнул. Через секунду из соседней комнаты послышалась уже какая-то возня, затем снова удар о металлическую дверь. Было ясно одно: афганцы, истреблённые нами в малой комнате, не сообразили-таки и не убрали металлическую арматуру, которая блокировала открытие двери между комнатами. В принципе мы и не думали, что они способны на это. Эти препарированные трупы не были «запрограммированы» на какое-либо коллективное мышление, не были обучены ничему, кроме банального истребления всего живого вокруг себя, кроме себеподобных. Таким образом, стало совсем ясно, что единственным входом снаружи в особняк было и оставалось то самое окно малой комнаты, напротив которого мы и сидели. И, прав был Гоша, теперь нам оставалось лишь продержаться до первых лучей солнца, не давая нечисти проникать в это самое окно. Я посмотрел на часы: два часа двадцать две минуты. Оставалось ждать, ждать довольно долго, беспокойно, пребывая в постоянном страхе. Чтобы в очередной раз укрепиться в мысли о хорошем исходе предстоящего противостояния, я окинул взглядом ящик с патронами, «Калашниковы», гранаты, лежавшие между Гошей и мной. Конечно, такой арсенал внушал уверенность, сказать нечего. Через некоторое время я немного расслабился. В физическом смысле; ведь последние полчаса все мои мышцы были напряжены, натянуты как струны. Любой шорох, даже пощёлкивание остывающего металла, – дула пулемёта, – заставляло всё тело съёживаться в страхе. Но теперь немножко «отпустило». Заставив себя убедиться в мысли, что наш единственный источник угрозы – это окно напротив, и что никак по-другому афганцам до нас не добраться, я присел рядом с Гошей, положил автомат рядом с собой и расслабил мышцы. Трудно в это поверить, но тогда мне стало действительно хорошо, опять-таки в физическом отношении. Ещё бы, после всего, что успело произойти, я сидел расслабленный, можно сказать, отдыхал. Но продлилась моя «нирвана» совсем недолго. Уже в два сорок три прямо за окном вновь пронзительно заверещала бестия, очевидно, почуяв, что внутри сидит добыча. Гошина команда «фонарь», и я моментально нажал на кнопку. Луч осветил оконный проём в десятке метров от нас. Почти зелёная, грязная от запёкшейся крови, рука, нет, лапа, зацепилась за край проёма снаружи. Через долю секунды подтянувшееся на мощных руках тело уже почти перевалилось с улицы в маленькую комнату. Ветеран далёкой афганской войны сработал безупречно: буквально два невероятно метких пулемётных выстрела в клочья разорвали голову с редкими чёрными сальными волосами, беззубым ртом и почти сгнившим, ввалившимся носом, – то, что я успел разглядеть в световом пучке за ту долю секунды.
Когда, немного погодя, свист в моих ушах спал на нет, и я, потерев ладонями уши, начал слышать звуки вокруг, Гоша повернулся ко мне и заговорил:
– Полезли, сволочи. Теперь нам, Антоха, нужно работать безупречно, иначе хана. Лампу не включаем, оставим на совсем уж худой конец. Ну, а пока будем кормить нелюдей свинцом и порохом.
– Да уж, – выдавил я, – будем кормить, а что делать?