Ужасное чудовище, жестокий и беспощадный зверь родом из древних мифов и легенд лежал сейчас здесь и словно бы спал, норовя проснуться в любую секунду. Но даже сейчас его мощные лапы, огромные крылья и хвост, страшная пасть и острые когти внушали страх каждому, кто лишь только смел посмотреть на дракона.
– И даже время над ним не властно, – воодушевлённо выдохнул Некромант, – вот видишь, Азуми, всё было не напрасно.
Идя вдоль шеи дракона, Некромант наконец дошёл до его огромной морды и замер, разглядывая лицо совершенного орудия возмездия. Никто не смел его прерывать, так как все вокруг и сами были в полнейшем потрясении от увиденного.
Лишь Сэцуко, продолжая сохранять ясность ума, обратилась к Некроманту:
– Отец! У нас не слишком много времени!
– Верно, дочь моя! Ты, как всегда, права!
Он спохватился и велел оркам разгрузить его инструменты и, вместе с Айрой, встать на страже у входа.
Сэцуко была призвана помогать Некроманту, а Чародей – просто стоять и ждать, что маг и делал с превеликой радостью.
Отчего-то, каждая частичка его тела каким-то образом чувствовала угрозу, исходящую от спящего дракона. Маг не мог объяснить её причину, но лишь старался держаться от ужасающе прекрасной твари как можно дальше, не приближаясь к ней ближе, чем это необходимо.
Чародей боялся дракона. Всем своим существом он вдруг осознал, насколько это создание опасно и не должно существовать в природе. Он понял, что его пробуждение навлечёт только смерть и разрушение, но, по ужасной иронии, именно оно и только оно могло спасти необратимо угасающую жизнь мага, который уже сильно сомневался, стоит ли его жизнь стольких жертв.
Открыв глаза, Центурион не сразу понял, где он и вообще, жив ли он. Реальность с трудом принимала имперца обратно в свои владения, словно не желая возвращать ему ясность мысли.
Он и Колдун возглавили атаку на противника как раз со стороны, подвергшейся пушечному обстрелу. И, несмотря на творившийся кругом хаос, Центурион сумел-таки каким-то чудом остаться в живых, но был отброшен и сильно оглушён взрывом. О судьбе Колдуна не было известно.
И вот, лёжа на каменной земле, испещрённой воронками, имперец продолжал упорно пытаться вернуться в реальный мир, то и дело выныривая из темноты небытия, и цепляясь за своё сознание.
Но получалось трудно. Всепоглощающая тьма удерживала его плотно и не желала отпускать, окутывая и поглощая словно вязкая трясина.
Внезапно, перед взором имперца предстал невиданной красоты сад. Изящные ветви невысоких бронзовых деревьев были окутаны кроной из золотых листьев. Земля была устлана мягчайшей золотой травой, а небо было идеально чистое и настолько прозрачное, что и здесь и там просвечивали звёзды.
И посреди всего этого, Центурион видел Елену. Девушка стояла в белоснежной тунике и на босых ногах медленно приближалась к имперцу. Она подошла как можно ближе, осторожно присела на колени, протянула к Центуриону руку и заботливо произнесла:
– Вставай, мой милый. Это ещё не конец.
Видение вдруг исчезло, а Центурион, уцепившись за слабый звон в голове, как за спасительную ниточку, постепенно стал вытягивать себя в реальность.
Чем сильнее он выбирался из темноты, тем сильнее становился звон, тем ощутимее чувствовалась боль и тем толще становился спасительный канат, за который выбирался Центурион. Борясь за свою жизнь, имперец в конце концов вывалился из невесомости забытья и остался лежать на вполне реальной каменной земле, ощущая всю боль и тяжесть, в ту же секунду набросившихся на него.
Звон в голове, спасший Центуриона, теперь мучил его, вызывая нестерпимую головную боль. Осознав, что лежит на спине, имперец с неимоверным трудом перевернулся на живот и осмотрел последствия побоища.
Ужасная картина, представшая перед командиром имперских войск, заставила его сердце сжаться в груди и облиться кровью. Ужас увиденного даже заглушил ужасную боль во всём теле, но вызывая новую – ноющую боль в груди.
Постепенно поднявшись, Центурион покачнулся и снова упал. Стоя на четвереньках, он зарычал от злости и снова поднялся, но на сей раз не на шаткие ноги, а на твёрдые опоры верного слуги Империи. Проснувшаяся злость придавала ему сил и мгновенно прочищала разум.
Он двинулся вперёд, на ходу подобрав с земли чей-то меч и чужой щит. Сжимая их в руках, опытный воин активировал старые инстинкты. Рука, сжимавшая рукоять клинка, волочащегося по земле, словно бы сама знала, что делать. Мышечная память вытесняла эмоции, и сама придавала конечностям необходимое положение, готовя тело к схватке.
Центурион уже не думал ни о чём. Его инстинкты быстрее приготовили командира имперских солдат к сражению. Даже быстрее, чем разум, который только-только закончил пробуждение, под воздействием волн ярости, всё-ещё закипавшей в сознании воина, готовясь вырваться наружу по команде.
Выйдя на центр плато, Центурион скомандовал:
– Становись!
