Идолы и боги умирают трудно. Они не исчезают, не стареют, не засыпают крепким сном. Они умирают, выжигая всё твоё нутро пламенем и болью. Такой болью — словами не описать. А самое худшее, что ты боишься никого больше не полюбить, ни в кого больше не поверить. Не захотеть поверить. Потому что нельзя выжигать нутро дважды.
Запферы отвезли меня обратно в Фестиваль-театр, и я направился в мужскую раздевалку. Она оказалась открытой. Мистер Гольдман встретил меня с распростёртыми объятиями.
— О, мой прекрасный Ариэль! — воскликнул он, и вся труппа, точнее вся мужская часть труппы, громко зааплодировала. — Где же ты пропадал? Где скрывался наш герой, звезда сегодняшнего спектакля? Что-то случилось?
Я покачал головой. Ну как я объясню мистеру Гольдману, что боги умирают. Его-то боги при нём, и он с ними никогда не расстанется.
Да, я получил свободу. Вообще от всего и от всех. Переоделся, запер жёлтые колготки в шкафчик. На прощанье мистер Гольдман велел мне заглядывать в булочную — он угостит меня профитролями совершенно бесплатно. И я ушёл в холодный зимний вечер, первый по-настоящему зимний вечер за эту зиму. Темень стояла кромешная, светили только далёкие звёзды в вышине. И свет их был ледяным.
Запферы дожидались меня в машине.
Мы всю дорогу молчали.
Родители внизу смотрели телевизор. Из-за холода обогреватель работал на всю катушку, и потоки тёплого воздуха колыхали серебряные колокольчики на белой искусственной ёлке, которая никогда не роняла ни единой зелёной иголочки в нашем Идеальном доме. Колокольчики тихонько позвякивали.
— Надо же, ты раньше, чем я рассчитывал, — сказал отец. — Бинг Кросби начнёт петь «Снежное Рождество» как раз после этой рекламы.
— Как прошёл спектакль, Холлинг? — спросила мама.
— Хорошо.
— Надеюсь, мистер Гольдман остался тобой доволен? — спросил отец.
— Он сказал, что всё зашибись.
— Отлично.
Я ушёл к себе наверх. А вслед мне неслись «бриллиантовые кроны, сияющие склоны, блеск детских глаз…»
Короче — всё зашибись.
С праздничком.
В понедельник мы пришли в школу, до каникул оставалось три учебных дня. Три дня расслабухи. Потому что учителя даже не рассчитывают, что в преддверии каникул мы способны что-нибудь усвоить. А в последний день в каждом классе устраивают чаепитие, дарят друг другу подарки и поглядывают в окна: вдруг случится чудо и именно сегодня на Лонг-Айленде выпадет снег.
В эти дни даже школьные завтраки предполагаются с сюрпризом. Ничего особенного, но, например, кексик с толстым слоем глазури или пицца, где для разнообразия попадается сыр, или гамбургеры, которые — тоже для разнообразия — не стремятся попасть в Книгу рекордов Гиннесса как самые тонюсенькие в мире. Или что-то шоколадное…
Только в этом году миссис Биджио не до шоколада. Она не готова отмечать это Рождество — даже если после него грянет конец света. В этом году с фантазией у неё худо, так что в первый день мы завтрака очень ждали, на второй день просто ждали, а на третий уже и не ждали. Ну дадут чего-нибудь — и ладно.
Но я не ропщу. Я хорошо помню, как миссис Биджио пришла в ту среду, в ноябре, в кабинет миссис Бейкер, помню звуки её горя. А теперь ещё знаю, что такое выжженное нутро.
Мои одноклассники тоже не жалуются. Потому что боятся миссис Биджио. Ну, в самом деле, кто вздумает жаловаться, когда подходит твоя очередь взять завтрак, а миссис Биджио пялится на тебя так свирепо, и руки у неё упёрты в бока так решительно, и волосы забраны под косынку так туго?.. Нет, жаловаться язык не повернётся.
Мы терпели, даже когда она в последний день раздавала подарки.
— Хватай и не кочевряжься, — велела она Данни Запферу, который посмел задуматься у подноса.
— Бери что дают, — сказала она Мирил, когда та полюбопытствовала, что внутри.
— Небось ждёшь ещё одну профитроль? — сказала она мне. — Не рассчитывай.
А Мей-Тай она сказала так:
— Бери. Хотя тебе счастье не положено. Тебя вообще тут быть не должно. Ишь, живёт себе королевой в приюте для беженцев. А американские мальчики встречают Рождество в ваших комариных болотах. Они должны получать подарки! Не ты!
Мей-Тай взяла с подноса что причиталось и прошла дальше. Она смотрела в пол.
Она наверняка не видела, что миссис Биджио надвигает свою косынку всё ниже и ниже, на глаза. Потому что в глазах у неё слёзы.
А миссис Биджио наверняка не видела, что Мей-Тай тоже почти плачет.
Зато я видел. Я видел их лица. И думал, что в эту минуту внутри у них обеих умирают боги. Но вдруг ещё можно кого-то спасти?
