— Философия как раз нам угодила, очинно полезная наука. Но время позднее, давайте перейдём к волнующей нас обоих теме.
— Я готов.
— Все мы были пионерами, всегда готовы. Итак. Что вы делали в квартире генерала Дуганкова В. В.?
— Я не знаю никакого Дуганкова В. В. Я заехал в гости к Никите Дуганкову, знакомому. — Я старался соблюдать дистанцию — и не заступать определённую черту; твёрдость и вежливость, вежливость и твёрдость.
— Не знаете. Опять же, верю. И возвращаюсь к первой части поставленного мной вопроса.
— Что делал? Просто заглянул. Давно не виделись.
Собеседник радостно всплеснул руками (получилось! враг повёлся!) и снова стал поддразнивать писклявым голоском:
— Как говорил один киногерой, значицца так, значицца так. Не умеете вы врать, Алексей Арнольдович. Потому что друг ваш, Дуганков Н. В., сообщил, где же это у меня записано, а, вот, что познакомились вы с ним два дня назад, у Сумалея М. М., на улице Гончарной, дом 26. Какое же — давно не виделись?
А вот этого я не ожидал. И произнёс бессмысленную фразу — лишь бы снова не начать бояться:
— Давно — понятие растяжимое.
— Да-да, конечно, вы философ. И о чём у вас был разговор? Что между вами общего? Не понимаю. Он обычный технарь, вы философ. Мне кажется, вам не о чем дружить?
— Никита Вельевич увлекается гуманитарными науками.
— Нам даже известно какими. — Почуяв некоторую неуверенность, Сергеев решил натянуть поводок. — В основном фашистской нечистью. Могу имена перечислить. Не надо? Воля ваша, как скажете. Но я хотел бы уточнить, на всякий случай. Может быть, и вы, Алексей Арнольдович, увлечены символикой немецкого нацизма?
— Нет, я законопослушный гражданин.
— О, вы ещё скажите, что не занимались антисоветской агитацией и пропагандой. Да, и обязательно добавьте, что не клеветали на советский строй, сто девяностая прим, — подмигнул подполковник. — Вижу, вы готовились, читали катехизисы советских диссидентов, кто же это, интересно, вас снабжает?
У меня мелко задрожали руки, но Сергеев притворился, будто не заметил.
— Хорошо. А чем же увлекаются другие гости Дуганкова?
— Других я не знаю.
— Неужто? И Кемаля М. Ю.?
— Какого Кемаля М. Ю.?
— Максуда Юсифовича.
— Максуда я знаю. Но плохо. Встречались до этого только один раз, да и то мельком.
— На Гончарной? Конечно, на Гончарной, где ж ещё! Вот видите, подумали как следует — и вспомнили. — Писклявый голос ввинчивался в уши, острым крючком распускался внутри, не вытянешь и не сорвёшься. — А вам известно, что Максуд Юсифович распространяет подрывную мусульманскую литературу? Подрыв-ну-ю?
— Нет. Неизвестно, — я ответил вежливо и твёрдо и скорей почувствовал, чем осознал, что перехватываю инициативу. — Но ведь вам должно всё это нравиться? В отличие от мистики. Тем более, как вы изволите выражаться, нацистской.
— С какой же это стати? — опешил Сергеев.
— Как же. Арабы враги сионизма, а враг врага — идеальный союзник.
— Эк вы повернули, ловко. Ловко. Похвально. Даже не буду с вами дискутировать, вам должно быть виднее, — подполковник повторил своё любимое присловье. — Готов допустить, что с Максудом Юсифовичем вы не особенно общались. Но, может, что-нибудь сами припомните, полезное для нас?
Несколько минут мы препирались, как бы перетягивая поводок. То я переходил в атаку: разве в гости к Дуганкову ходить запрещено? То подполковник становился злей и энергичней: в гости можно, в гости хорошо, но незаконные просмотры кинофильмов — плохо.
— А с чего вы взяли, что я смотрел кино? Я сидел в соседней комнате и ничего не видел.
— Предположим, — возразил Сергеев. — А как тогда насчёт коллекции значков? Которые вот в этих папках?
— Фалеристикой не увлекаюсь.
— И черепа не видели?
— Не видел.
— Интересно.
И вдруг — к вопросу о случайности в истории — гладкое лицо Сергеева комично сморщилось, и он чихнул. Звонко, беззаботно, как младенец.
— Изви… — начал было он, но тут лицо его скукожилось, и он чихнул опять. — Мать честная, что ж это… Пчхи! Пчхи!
Выдернув из заднего кармана брюк батистовый дамский платок, подполковник выбежал из кабинета. Из коридора доносилось: чхи… чхи… чхи. Вернулся он минуты через три, красный, со слезящимися глазами, громко высморкался и пожаловался:
— С детства, как начну — и не могу остановиться, сорок три раза, не больше, не меньше.
И страх отступил окончательно. Стало даже весело, как в детстве; летишь на лыжах под уклон, сердце больно стукается в грудную клетку, ужас сменяется счастьем!
В дверь подобострастно постучали.
— Товарищ подполковник, мы закончили, — молодым послушным голосом сказал вошедший; я сидел ко входу спиной и лица не увидел.
— Добро, товарищ стажёр. А стулья и столы из второй в четвёртую перенесли?
— Нет, товарищ подполковник. Виноват.
— Ну что же за ёбтвоюмать? Прошу прощения, что приходится ругаться матом.
— Сейчас перенесём. Остальных отпускаем?
— Валяй. Или нет, одного придержи. Мы с товарищем философом сейчас закончим, и они вдвоём займутся важным общественно-полезным делом.
— Есть отпускать — не отпускать!
