Чупрун озадаченно смотрел на беснующегося подследственного. Столь бурная реакция несколько озадачила опера. На другие обвинения он так не реагировал.
Может, Наталью замочил не он?
Размышления Колюни прервал вошедший в комнату для допросов Белокуров.
— Как, твой еще дышит? — весело поинтересовался он. — А вот Клоп у Женьки уже двадцать минут, как, в отключке.
— Клоп раскололся?
— Пока нет, — покачал головой Игорь. — Впрочем" это не имеет значения. Привезли свидетеля для опознания.
— Вот и отлично, — кивнул Чупрун. — Сейчас мы во всем и разберемся.
Отвернувшись от окошка, за которым по приказу милиционера пятеро мужчин поворачивались то в профиль, то в фас перед большим, в полстены, зеркалом, Вера Матвеевна поджала губы и решительно покачала головой.
— Наташкиного хахаля тут нет.
— Как это нет? — растерялся полковник Обрыдлов и мрачно взглянул на Колюню. — Быть того не может!
— Присмотритесь к ним повнимательнее, — попросил Чупрун. — Вы же сами говорили — высокий, плотный, темноволосый, короткая стрижка.
— Правильно, так я и говорила, — кивнула головой старушка. — Только здесь его нет, уж не взыщите.
— Так ведь на улице темно было, — Иван Евсеевич, как за спасительную соломинку, ухватился за последнюю ускользающую надежду. — Может, все-таки приглядитесь?
— Подумаешь, темно, — фыркнула Вера Матвеевна. — Перед подъездом фонарь стоит, так что все, кто входит — как на ладони. Что я, Наташкиного хахаля не знаю? У него нос приплюснутый и на сторону скособоченный, а у этих — ровные.
— Перебитый, что ли, нос? — поморщившись, уточнил Колюня.
— Вот-вот! — обрадовалась старушка. — Видать, расплющили ему рубильник-то.
— Что ж вы раньше про нос не сказали?
— Так ведь не спрашивали!
— А из этих мужчин вы никого около дома не видели?
— Нет, — покачала головой Вера Матвеевна. — Этих точно не было.
— Твою мать! Опять облажались! — поник головой полковник Обрыдлов.
— И это еще не конец, — мрачно пробормотал Колюня Чупрун.
— Что, не опознал меня твой свидетель? — злобно ухмыльнулся Фугас.
— Это еще ничего не означает, — без особой убежденности произнес Колюня.
— Понятно. Решил пытать, пока не подмахну признание? Даже если я его подпишу, радости тебе от этого не будет — алиби у меня железобетонное. На суде адвокат вас вывернет и высушит, а уж я позабочусь о том, чтобы тебя самого за решетку запрятали за истязания.
— Ладно, — вздохнул Чупрун. — Какое там у тебя алиби?
— А сразу нельзя было спросить, вместо того чтобы почки опускать?
— Ты мне тут права не качай, — окрысился опер. — Считай, что еще легко отделался. На тебе столько дерьма, что на пожизненное заключение хватит.
— Так и сажай меня за это дерьмо, а чужие грехи нечего на меня вешать.
— Ладно, выкладывай свое алиби. Макеев шмыгнул носом.
— Слышь, а насчет Натальи… Ну, что ее убили… Ты это специально сказал? На пушку меня взять хотел?
— Такими вещами не шутят, — покачал головой Колюня. — Сегодня утром тело Натальи Лигановой было обнаружено в ее квартире. Кто-то свернул ей шею, уложил на кровать в позе покойницы в гробу, а в руки вставил свечку.
— Свечку? — вскинулся Фугас. — Твою мать! Какого черта?
— А что, свеча имеет какое-то особое значение? — Макеев закусил губу.
— Знал бы, какая падла Наташку пришила, зубами порвал бы суку.
— Что, у вас любовь была?
— Да какая любовь, — махнул рукой Филипп. — Сеструха она мне, правда, сводная, но любил, как родную, гадом буду! Маленькой в коляске ее возил, конфеты для нее воровал, а как выросла, нос от меня воротить стала, уголовником обзывала, бандитом. Почти не виделись мы с ней.
— Не так уж она была и не права, — заметил Чупрун.
— Бандит-то бандит, а как жареным запахло, первым делом ко мне кинулась — спаси, мол, дорогой братик, не знаю, мол, что и делать!
— Когда это она к тебе кинулась? — мгновенно отреагировал опер.
Макеев пристально посмотрел на Чупруна.
— Я хочу найти убийцу.
— Я тоже. Как видишь, в этом наши интересы совпадают.
— Так, может, заключим сделку? — предложил Фугас. — Вины на мне нет, но за то, что я сделал, при желании на годик упечь меня можно. Вот и договоримся: я расскажу тебе все как на духу, а ты меня отпускаешь. Идет?
— Идет, — кивнул Колюня. — Но только если ты не замешан в убийствах. Так что там все-таки со свечкой?
— Моя была идея, — покаялся Филипп. — Это я придумал мертвому бельгийцу ради хохмы свечку в руки вставить. Представить себе не мог, что какая-то падла проделает то же самое с Натальей…
— Жаль, что нельзя повесить убийство Айма на Фугаса, — печально сказал полковник Обрыдлов.
— Но он действительно не убивал, — возразил Колюня Чупрун. — Сечкин проверил его алиби. Все чисто, не подкопаешься.
— Айма он, может, и не убивал, зато других… Бригадир ореховской группировки далеко не невинная овечка.
— Не пойман — не вор, — пожал плечами опер. Иван Евсеевич подошел к сейфу. Колюня молча следил, как шеф достал оттуда бутылку красного вина и разлил его по стаканам.
— А водка что же?
— Кончилась, — вздохнул полковник. — Ладно, рассказывай, что там тебе наплел Макеев.
