До ее слуха снова донесся чарующий, обволакивающий колокольный звон. «Должно быть, колокольня где-то возле утесов, позади меня», — подумала она и, приподнявшись, обернулась. В предполагаемом месте колокольни не оказалось, но звон не прекращался, что позволило обнаружить источник звука — прелестную церквушку, расположенную ближе к озеру.
Когда Барбара присела, ей на глаза попалась долговязая девушка-подросток с каштановыми волосами, устроившаяся по другую сторону дока. Она лежала в одиночестве, места по обе стороны от нее оставались незанятыми. «Дженни!» — кольнуло Барбару, и она даже непроизвольно привстала, прежде чем осознала свою нелепую ошибку. Откуда здесь взяться ее дочери? Эта девчушка просто похожа на Дженни: тех же лет, того же сложения… Обман зрения, только и всего. «Я ведь впервые отдыхаю одна, — сказала она себе, — вот всякое и мерещится. Но, должно быть, я уже несколько развеялась, мне даже не любопытно, что за книжку она читает. Это добрый знак».
Барбара снова растянулась на полотенце и продолжила осматриваться, буквально впитывая детали пейзажа. На озере не было и признаков волнения, его поверхность покрывала едва заметная рябь. Ни единый листок сикамора не шевелился: будто растение сделано из пластика. Мотор, торчавший над кормой уткнувшегося носом в берег скоростного катера, казалось, нарушал своим видом гармонию плавных обводов корпуса.
Она заглянула в спокойную воду. Отражения существенно отличались от подлинных образов: и катер, и дерево словно расслоились, распались на подвижные, зыбкие фрагменты и цветовые пятна. «Импрессионистический пейзаж, — подумала Барбара, — обилие знаков, каждый из которых раскрывается сам по себе, тогда как общая картина создается воображением».
Вот и она здесь подобна висящей на стене картине неизвестного автора. Картине, на которую никто не смотрит. Такой я и намерена остаться, только не помешало бы очистить сознание от этой надоевшей метафоры. Мне нужно расслабиться. Привыкшая прислушиваться к своим мыслям и контролировать их, Барбара попыталась добиться этого и сейчас, но на сей раз не преуспела. Она продолжала чувствовать себя изображением на холсте, но кто изображен там вместе с ней?
Попробуйте представить себя картиной. Какая это будет картина? — этим вопросом настырный журналист начал четырехчасовое интервью. Было время ланча, но вместо закусок на столе стоял диктофон.
— Может быть, портрет… — отозвалась она.
— Хорошо, но вы изображены на этом портрете одна, или с кем-то еще? — наседал журналист, не давая ей и секундной передышки.
Барбара нервничала, понимая, что это не просто: придать своеобразие традиционному интервью с писателем. Вопросы задавались с учетом знания психологии и были рассчитаны на то, чтобы заставить ее раскрыться, поделиться своими самыми потаенными мыслями. И противостоять этому было непросто, даже пройдя лучшую в Нью-Йорке школу общения со средствами массовой информации.
— Выходит, вы представляете собой одинокую фигуру на холсте, так? — переиначил газетчик вопрос, так и оставшийся без ответа. Дотошный и проницательный, он кажется нащупал ее уязвимое место, чем и намеревался воспользоваться.
— Ладно, попробуем подойти иначе, — промолвил он через некоторое время, столкнувшись с ее упорным молчанием. — Кажется, вам не слишком нравятся такого рода вопросы, так что начнем с обычных сведений. Какого вы, например, роста?
— Пять футов, один и три четверти дюйма. — Эти несчастные три четверти значили очень много для той, у кого и бабушка была коротышкой.
— А какого цвета волосы?
— Это зависит от сезона, — хотела ответить она, но передумала и вместо того сказала: — Я шатенка.
Напрашивавшийся в данном контексте вопрос о возрасте он задавать не стал, хотя как раз по этому поводу у нее комплексов не имелось. Писатели подобны винам: чем старше, — тем лучше.
— Что самое лучшее в вашей внешности?
— Глаза.
— Почему вы так считаете?
— Многие говорили мне, что они проникают в самую душу, — промолвила Барбара, не пожелав дать более объективный ответ: «под моим взглядом люди чувствуют себя неуютно».
— Когда вам сказали это впервые?
— Давно.
— А кто?
— Друг.
Уточнять журналист не стал.
— Ну вот, правда, ведь не так уж страшно? — продолжил он подбадривающим тоном: — А теперь ответьте на совсем легкий вопрос — как вы выглядите?