Я тоже решил попытаться уснуть. Положив под голову куртку, я растянулся на помосте у другой стены и закрыл глаза. Но тут же услышал истошный вопль и вскочил. Черноволосый сокамерник остервенело дергал решетку и орал:
— Суки, падлы! Кровью моей умоетесь, менты позорные!
Несколько минут на его крик никто не обращал внимания. Потом я услышал за решеткой ленивый голос:
— Совсем достал. Ну-ка, ребята, сделайте ему ласточку.
Лежа в своем углу, я видел, как в камеру вошли трое и стали умело вязать черноволосого: сначала стянули запястья, потом стреножили и, наконец, стянули руки и ноги сзади. Какое-то время он еще орал «суки, падлы!», но постепенно стал стихать и теперь лежал на боку, хрипя и размазывая кровь по помосту.
Я снова закрыл глаза, но сон никак не приходил.
Много написано о том, что думают по ночам узники. О доме, о семье, о свободе, о сроке, который осталось досидеть. Меня же просто разбирала досада, что в необременительной поездке я умудрился вляпаться в непонятную и противную историю. Конечно, утром все выяснится и меня отпустят, но все равно досадно: мог бы сейчас лежать в мягкой постели и дрыхнуть, от души потискав аппетитную Людочку. Пришедшая в голову приятная мысль о том, что она никуда от меня не денется и скоро наступит утро, а вместе с ним и свобода, немного утешила, и я задремал.
Проснулся я от холода. С закрытыми глазами вытащил из-под головы куртку и укрылся. Кто-то деликатно потряс меня за плечо.
— Слышь, браток, это с тобой мы давеча на троих брали? — голос был сиплый, но добродушный.
Я открыл глаза, увидел склонившуюся надо мной лохматую голову и признал своего собутыльника с Болотной. Это он, не иначе, храпел под тряпьем, когда меня бросили в узилище-обезьянник. Теперь не доставало только третьего — интеллигента из Челябинска.
— За что замели-то? — участливо спросил детина.
Я неопределенно пожал плечами.
— Слышь, ты все какого-то Степана с шинного спрашивал. Ты, может, чего перепутал? Тут ходит один, Борькой его кличут. Тоже, говорили, на шинном работал. Живет аккурат за ларьком, в парадной, где собсес. Ему бабка угол в подвале сдает.
Борька это Брохес, а Брохес это тохес, а тохес это жопа, а жопа это Степа — пронеслось у меня в голове.
В восемь пятнадцать я был выпущен из обезьянника.
Сделал это самолично дежурный капитан, не ночной, а только что его сменивший, подтянутый и гладко выбритый. Он извинился за недоразумение: в городе тьма приезжих, обстановка криминогенная, людей катастрофически не хватает, люди недосыпают, падают от усталости, это, конечно, их не оправдывает, приношу свои извинения, но, сами понимаете, лучше перебдеть, чем недобдеть. Я не стал спорить и согласился, что перебдеть лучше, и за это получил свои личные вещи и документы, а главное, брючный ремень — последнее дело, когда падают штаны. Капитан предложил доставить меня в гостиницу на «раковой шейке». Я отказался, вышел на улицу и сел в трамвай.
В восемь сорок пять я был на Болотной.
Обогнув пивной ларек, я вошел во двор и увидел сиротливую группу пенсионеров, скучившихся возле парадной с гербовой вывеской «Городской отдел социального обеспечения».
При ближайшем рассмотрении старички и старушки оказались не такими уж сиротливыми, а, напротив, довольно бойкими, даже агрессивными. Когда я попытался пробиться к двери, они решительно преградили мне дорогу: тут живая очередь, а вообще люди пишутся с вечера, тебя же, милок, не видели и знать не знаем, стоять небось не хочется, вам, молодым, вечно невтерпеж. Я стал объяснять, что в собес-шмобес мне без надобности, сами видите, возраста я не пенсионного, а иду навестить бабушку в подвале. Наконец мои уговоры возымели действие: очередь, недоверчиво постукивая клюками, расступилась, и я был допущен в подъезд.
По узкой лестничке с крутыми бетонными ступеньками я спустился в заваленный метлами и лопатами подвал и постучал в низкую дверь, на которой мелом было выведено: «Дворник». Дверь отворила высокая седая женщина в стеганой безрукавке и валенках.
— Тебе чего, сынок? — приветливо спросила она.
Представившись, я сказал, что в Энске проездом и разыскиваю своего старинного друга Степана Сидоровича Крутых.
— Как же, как же, живет у меня Степочка, живет, голубчик, — обрадовалась женщина. — Ты, сынок, проходи, холоду не напускай, мерзну я тут.
