— Да нет, вы мне нравитесь, — с простодушной прямотой успокоила она меня и стала чесать кота за ухом, тот зажмурился и тихо заурчал.
— Ладно, и ты мне нравишься. — Я не соврал, она и впрямь, как это ни странно, не вызывала у меня ни малейшей неприязни, напротив, скорее даже была мне симпатична. — Значит, мы с тобою трахаемся к обоюдному удовольствию, так? Только вот не пойму, какая от того польза Маю. Он, что, подглядывать будет за нами?
Людочка рассмеялась.
— Нет, он хочет про вас узнать кое-что.
— Каков я в постели, что ли?
Она пропустила последнее мое замечание мимо ушей и стала рыться в лежавшей на полу возле ее кресла сумке.
— Вот. — Она достала из сумки сложенную бумажку, развернула ее и пробежала глазами. — Вот. Тут имена из вашей книжки, телефоны. Замминистры, какой-то деятель из общего отдела ЦК, еще кто-то. Май хочет знать, какие у вас дела с ними, и вообще с кем вы работаете. — Она отложила бумажку и вопросительно посмотрела на меня, словно ожидая, что я тут же начну отвечать на ее вопросы.
— Так что ж ты, Мата Хари, мне так сразу все и выкладываешь? Разве так делают? А если я тобой, девочка, попользуюсь, и ничего не скажу?
— Ну мне же надо как-то перед Маем отчитываться…
— Если девочка не выполнит домашнее задание, ее накажут? По попке нашлепают?
— Полно вам дурачиться, — строго сказала Люда. — Они мне деньги платят. Девчонки за такие деньги, знаете, корячатся как.
— Зарплату надо отрабатывать, верно говоришь. Это, милая, у партийных называется ответственностью за порученное дело. Весьма похвальная черта.
— Знаете что, — сказала она. — Давайте сделаем так. Вы мне что-нибудь расскажете, ну не самое важное, то, что можете, а я вам буду передавать, что Вячеслав Харитонович и Май про вас говорят. Потом что-нибудь еще, мне-то все равно сразу из вас всего не вытянуть, они же это понимают. И они будут довольны, и вам хорошо, и мне. Я бы с вами и в Энск съездила, а то все в Москве и в Москве, надоело…
Ах ты, ласточка моя, простодушный ты мой двойной агент, как же ты очаровательно непосредственна в своем желании и рыбку съесть, и сесть, как бы это поаккуратнее, на приятное место. Как же все у тебя просто: потрахались, поболтали после и — всем хорошо. Если бы и в самом деле мне было интересно, о чем беседуют твои краснопресненские магнаты, попробовал бы тебя перевербовать, как в лучшем шпионском романе. Только не интересно мне это. А вот трахнуть тебя и впрямь было бы недурно — ишь какие грудки из-под свитера выпирают. В конце концов позволяли же себе это во вражеском стане и Штирлиц наш железный, и бесстрашный ихний Джеймс Бонд. Небось ни одной юбки не пропустили. Ладно, хватит, а то недолго и до греха, до сладкого греха, до сладкого-сладкого греха, домой пора ехать, тоже мне Джеймс Бонд…
— Ладно, потолковали и будет, — сказал я, подымаясь. — Будь здорова, еще увидимся у Гриши.
— Вы не останетесь? — Людочка была явно разочарована.
— Как-нибудь в другой раз.
Когда я был уже в дверях, она спросила:
— У вас кто-то есть?
— Угу, — ответил я и подумал, что у меня и впрямь кто-то есть. Далеко, но есть.
Как мы ни готовились к встрече, Шурка свалился на нас как снег на голову. Позвонил из нью-йоркского аэропорта за час до вылета: завтра встречайте.
Прилетел Шурка один, без Риты и близнецов, но багажа у него оказалось больше, чем у путешествующего с гаремом арабского шейха. Слава Богу, сообразили встретить на двух машинах — на моей и Левином «козле», — но все равно пришлось бы делать две ездки, когда бы Шуркин отец не раскочегарил свою давно ушедшую на заслуженный отдых «двадцать первую волгу». Распихали коробки по машинам, что не уместилось — на багажники сверху, и колонна проследовала на Самотеку, где жили Шуркины родители. Тут-то мы и поняли: тщательно разработанная программа пребывания высокого гостя в Москве срывается. Шуркины старики с сияющими от счастья, непросыхающими от слез радости глазами ни на шаг не отходили от своего блудного сына, и Шурка только развел руками: ничего, мужики, не попишешь — придется квартировать в родительском доме.
Так что, посидев для приличия с полчаса, мы оставили Шурку с его американскими подарками на растерзание родне, а сами отбыли восвояси, договорившись собраться через день в Сандунах, посещение которых во всех случаях безоговорочно оставалось гвоздем нашей программы.
И собрались. Впервые за столько-то лет — в полном составе нашего славного несгибаемого банного политбюро. Из разных концов Москвы съехались, но ни на минуту, ни на полминуты никто не припозднился, ровно в четыре, как договаривались, сошлись на знакомом углу в милом сердцу москвича холмистом Неглинном переулке, где есть все, что должно иметь московскому переулку, — церковь и баня. Да какая баня! Одно слово — Сандуны!
