Смещение продолжалось. Теперь я чувствовал его отчетливо. Я видел свое отражение через галерею бесконечных рамок, которые множились и удаляли меня на расстояние, будто я смотрел на себя через перевернутый бинокль. Забытое с детство чувство захватило меня полностью. Это было чувство удивления что я — это я. Что я есть вот тот человек в зеркале. Что я вообще человек. Что я заключен в эту оболочку и пользуюсь словами, которые звучат карканьем ворон. Наши слова смешны, как макароны, ведь «макароны» — очень смешное слово, если произнести его много раз. Также смешон наш вид и смешны мы сами, потому что это и не мы вовсе.
Состояние длилось недолго. Скоро я снова увидел себя, а слова перестали казаться бессмысленными. Осталось светлое чувство. Это было чувство человека, который долго просидел в погребе и вдруг сумел приоткрыть крышку; и пусть он ничего не увидел, свежий воздух, проникший в подземелье, наполнил его отвагой.
И вдруг я понял что-то еще. Блаберид сдался. Я констатировал это довольно спокойно, как не переживаем мы из-за срезанных волос.
Блаберид умер. Осталась лишь роговая оболочка, из которой выползало на свет что-то новое, о чем я не имел никакого понятия. Щеки мои горели.
Я вернулся в кафе, где сидел Братерский.
— Ну? — посмотрел он вопросительно.
— Может быть, в этом что-то есть, — сказал я, садясь напротив. — И что дальше?
Он смотрел на меня с любопытством:
— Я вижу, вы что-то почувствовали.
— Да. У меня было очень странное состояние… Я не могу пока сформулировать.
— Не формулируйте. Учитесь думать без слов.
— Но это классно. Это, знаете… дарит надежду.
— Не преувеличивайте ее, — сказал Братерский. — Это не конец, а только начало, к сожалению.
— Почему к сожалению?
— Потому что вы прошли точку невозврата, но впереди еще большой путь. Люди отвернутся от вас, и вы станете судьей самому себе, и потеряете все, что имели до сих пор, и перестанете гордиться тем, чем гордились, и найдете совсем другие радости, которых никто не сможет с вами разделить, и многие поставят на вас крест, и сами вы будете сомневаться в себе бесконечно. Я желаю вам, чтобы, когда вы коснетесь дна, у вас хватило воздуха подняться обратно.
— Я устал, — сказал я, собирая вещи. — Вы ведь угощали?
Он кивнул. Я натянул куртку. Некоторое время мы молчали.
— Не скажу, что надеюсь увидеться с вами еще раз, — сказал я. — По-моему, я просто сошел с ума. Или близок к тому. Это шизофрения или психоз. Вы, наверное, и не существуете. Я вас вообразил. Доктора разберутся. Ну все. Пока.
Я направился к выходу и услышал за спиной голос Братерского:
— Между гениями и сумасшедшими есть очень большая разница. И все же их часто путают. Потому что и те, и другие не боятся шагать в пустоту. Не сдавайтесь.
Каждое утро я начинал с двух вредных привычек: с кофе и соцсетей. Я шёл на редакционную кухню, наливал горячий кофе, садился за дикий оранжевый стол и склонялся над смартфоном. Сначала считал лайки и проверял комментарии, а когда надоедало, пробегал ленту друзей.
К моменту, когда я вспоминал про кофе в следующий раз, он был холодным и сладким, как талое мороженое. Теряла градус и лента. От её мерцания у меня начиналась морская болезнь.
Соцсети действовали изнуряюще, напоминая череду трейлеров без возможности посмотреть фильм целиком. Иногда я спрашивал себя, есть ли в этой эрозии внимания умысел или мы сами рады заморочить себя?
Через призму соцсетей жизнь выглядела, как перевернутый штамп. Феноменальный прыжок на параплане с горного хребта казался такой же заурядностью, как сонный кот, который после зевка валится с края стола. В котле соцсетей необычное становилось проходным, а проходное раздувалось до события. Пузырьки мелких происшествий били в голову и также быстро отпускали.
Интернет должен был показать людей во всём многообразии, но он показал, что люди удивительно однообразны. Что все ездят в отпуск и периодически чем-то недовольны. И всем будто по пятнадцать лет.
Соцсети должны были стать тесным кружком вокруг костра, таким уютным коридором общежития или морозным лестничным пролётом, куда сбегаются в перерывах стряхнуть пепел обязательств. Но они оказались чёрной ямой зрительного зала, из которой смотрят неразборчивые лица пятнадцатилетних максималистов. Их рука в телеграфном ритме раздаёт лайки, их мышление превратилось в алгоритм, их основной критерий — деление на свой и чужой.
Соцсети создавали контекст, в котором любая попытка смысла выглядела претенциозно, зато упрощение смотрелось органично. Мысли существуют в оправе того, где их произносят, и в кислоте соцсетевой реальности они растворялись до уровня аминокислот.
Ассортимент смешных котов, чужих конфликтов и ярких цитат развивал толерантность к смыслам, и в конце концов весь мир представал балаганом, на который нам, журналистам, советовали ровняться, потому что за соцсетями если не будущее, то настоящее.
